Версия для слабовидящих
Включить
Выключить
Размер шрифта:
Цвет сайта:
Изображения

Настройки

Настройки шрифта:

Выберите шрифт Arial Times New Roman

Интервал между буквами
(Кернинг): Стандартный Средний Большой


Выбор цветовой схемы:

Закрыть панель Вернуть стандартные настройки

Главная /Из литературной истории Орловского края / Алексей Кондратенко ФРОНТОВЫЕ ДОРОГИ ПОЭТА

Алексей Кондратенко ФРОНТОВЫЕ ДОРОГИ ПОЭТА

 

Иосиф Уткин ныне «прочно забыт». Говоря о сравнительно недавней истории советской литературы, сегодня вряд ли кто его вспомнит, да и книг Уткина последнюю четверть века уже не издают. Так сложилось, что он не попал ни в разряд литературных генералов, отмеченных сталинскими премиями, ни в чёрный мартиролог репрессированных… Лишь на желтеющих страницах книг и журналов где-то остаётся имя человека из ушедшего навсегда поколения поэтов первых послереволюционных лет, поэтов военной поры.

Иосиф Павлович Уткин родился в мае 1903 года на Дальнем Востоке, на станции Хинган в семье железнодорожника. Детство его прошло  в Иркутске. Добровольцем участвовал в гражданской войне, с 19 лет работал репортёром в иркутской газете и печатал свои стихи и фельетоны под робким и забавным псевдонимом Утя. Потом учился в Коммунистическом институте журналистики в Москве – тогда, в 1920-е, это была редкая удача, ведь путёвку на поступление в институт давали лишь одну на двухмиллионную губернию.

Уткин довольно быстро стал широко известным в стране Советов поэтом, уже в середине 1920-х годов заведовал отделом литературы в только что начавшей выходить газете «Комсомольская правда». Порой его высокопарно (что поделаешь, стиль эпохи!) называли «цветком пролетарской поэзии», а Анатолий  Луначарский с теплом и симпатией говорил: «Вместе с комсомолом можно поздравить русскую литературу с появлением первых произведений Иосифа Уткина. Мы имеем в его лице настоящего поэта… Он никогда не шокирует вас угловатыми и барабанными ритмами, сухой метрикой, он всегда остаётся мелодичным. Я почти не знаю этого юношу, но для меня ясно, что указанная выше настроенность его стихотворений не случайна». Среди молодёжи были любимы  стихи Уткина тех лет «Рассказ солдата», «Ветер», «Гитара», «Двадцатый» на тему гражданской войны. Раздумья его были созвучны настроению много пережившего поколения:

Нас годы научили мудро

Смотреть в поток

До  глубины,

И в наших юношеских кудрях

До срока – снежность седины.

Мы выросли,

Но жар не тает,

Бунтарский жар

В нас не ослаб!

Мы выросли,

Как вырастает

Идущий к пристани корабль («Молодёжи»).

Михаил Светлов спрашивал себя и читателей: «В чём секрет успеха поэзии Иосифа Уткина? Секрет – в полной гармонии личности поэта с его творчеством. Он звал к благородству и сам был благороден, славил любовь и сам был полон любви, призывал к мужеству и был необыкновенно мужественен».

После выхода в свет первой поэтической книги Иосиф Уткин из журналистики устремился… в политику. Тут же ГПУ взяло его на заметку, в аналитических записках появились строки: «Уткин примкнул к троцкистской организации, приняв участие вместе с Малеевым, М. Голодным и Светловым в выпуске нелегальной троцкистской газеты «Коммунист», приуроченной к 7 ноября 1927 года. Организационное совещание редакции этой газеты происходило на квартире Уткина, а в самой газете были помещены его контрреволюционные стихи».

Наступали  годы «великого перелома». Уткина уже не называли всеобщим любимцем, напротив, на него навесили ярлык «певца мещанства»,  в газетах мелькали карикатуры, где поэта изображали верхом… на гитаре. К тому же попал в опалу и был сослан его тесть, видный партработник, председатель Совнаркома Украины Христиан Раковский.

«Образ слабого, забитого жизнью, трусливого непротивленца – один из главнейших образов Уткина», — таково начало обширного обзора                           А. Воронцова «Иосиф Уткин как таковой» в московском журнале «Печать и революция». Статья была полна обвинений сродни строкам из приговора ревтрибунала: «Поэт всегда говорит о «Войне» вообще. Смысл классовой революционной войны для него неясен… даже ирония над врагом   не носит активного характера. Поэт не отрицает достоинств врага, наоборот, преувеличивает их, любуется ими… Иосиф Уткин в настоящее время является поэтом мелкой буржуазии». Автор журнальной публикации разил поэта хлёстко: «у него нет ненависти к людям другого быта и воззрений», «на протяжении своей творческой работы он ни разу не заикнулся о комсомоле». Апофеозом обзора были финальные строки: «Борьба против уткинщины – это борьба против одного из характернейших проявлений (но не единственного) «классово-чуждых влияний в литературе», в частности, поэзии. Эта борьба необходима, она в интересах читателя и в интересах революционной переделки самого поэта».

Был репрессирован друг Уткина поэт Павел Васильев. Самого Уткина почти не печатали, да и то немногое, что попадало на прилавки книжных магазинов за его подписью, вызывало у «критиков» новые и новые волны ярости. Когда в библиотеке журнала «Огонёк» в 1936 году вышла тонкая (всего 48 страниц) книга Уткина под простым названием «Лирика»,  на неё откликнулся в «Литературном обозрении» аспирант Библиотечного института Е. Рыскин, причём свою рецензию  начал совершенно определённо: «Опасаться, что кто-нибудь примет книжку И. Уткина всерьёз, как крупное явление в советской поэзии, конечно, нечего. Но смутить, дезориентировать некоторых читателей и молодых поэтов она может…» Далее следовали язвительные, колкие оценки: «сезонные амуры», «поэтические пустышки». И откровенно оскорбительна была концовка рецензии: «Книжка вышла тиражом в 50 000 экземпляров. Думаю, что нетрудно было бы найти лучшее применение затраченной на неё бумаге».

А пару лет спустя на стол генсека Сталина легла справка, где наряду со «старыми грехами» аналитиками госбезопасности скрупулёзно перечислялись и новые: «Заявлял, что «идёт поголовное истребление интеллигенции», в литературе царят «зажим» и «приспособленчество». Европа смеётся над такой конституцией, которую сопровождают такие салюты, как расстрелы. У нас революция переходит в бонапартистскую фазу. Враг не смог бы нам причинить столько зла, сколько Сталин сделал своими процессами. Когда я читаю газеты, я говорю: «Боже, какой цинизм, мрачный азиатский цинизм в нашей политике. Объявили демократию и парламентаризм, а на сессии Верховного Совета ни одного вопроса по поводу массового исчезновения депутатов и министров».

Мы не знаем, какой была реакция Сталина на эти слова Уткина. Во всяком случае, поэт не был репрессирован. Более того, с 1938  и 1939 года стихи его постепенно возвращаются на страницы периодики, издательства больше не отказываются принимать его рукописи в печать. Можно много говорить о причинах такого идеологического поворота, наверное, в первую очередь причина коренится в том, что приближалась война – партийному руководству надо было думать не об охоте на ведьм, а о том, кто же скажет заветное слово завтрашним солдатам и завтрашним труженикам тыла.

Снова зазвучали на поэтических вечерах стихотворения Иосифа Уткина, теперь уже новые –  «Дождь  в детском саду», «Признаки весны», «Товарищ», «Тройка». Когда началась война, он дежурил на крышах во время ночных налётов бомбардировщиков и ждал вызова на фронт. Призывали в первую очередь коммунистов, а он был беспартийный.

И вот в начале августа 1941 года решением начальника главного политуправления Красной Армии и заместителя наркома обороны Л.З. Мехлиса Иосиф Уткин был назначен на должность поэта в редакцию газеты начавшего формироваться Брянского фронта. Короткие сборы в Москве, и 15 августа Уткин вместе с коллективом новой редакции «На разгром врага»  отправился  в брянские леса.

В это время бои с фашистами уже шли на западных рубежах Орловской области.  Уткин писал для газеты стихи, статьи, заметки, зарисовки, ходил на допросы пленных, сочинял листовки для политуправления фронта. В первый выпуск сатирического приложения «Осиновый кол» предложил  частушки про Гитлера. Уже 21 августа было напечатано стихотворение «Бабы» — о том, как вооруженные гранатами женщины взяли в плен трёх фашистов (факт был взят из сводки Совинформбюро). 22 августа вышла в свет большая корреспонденция «Фашистские молодчики в плену» — об асе Иоганне Фельдшуре, который,  несмотря на нацистские убеждения, предпочёл гибели плен у большевиков. 26 августа печатается стихотворение «Старик» — о том, как путевой обходчик перехитрил гитлеровцев и взорвал танк. С письмом-стихотворением Уткин обращается  к партизанам:

Стреляйте с крыш! Палите в окна!

Садите в фортку! Бейте в дверь!

Пусть от свинца повсюду дохнет

Многоголовый этот зверь.

В те дни, ещё не зная, что скоро события на фронте приобретут роковой характер и начнётся битва за Москву,  готовились к наступлению. В редакции вместо передовой статьи решили на первую полосу специального номера поставить стихи Уткина:

Мы долго ждали этот час,

Но ждали мы его недаром:

Когда, удобно изловчась,

Мы опрокинем их ударом!

 

Он будет смел, он будет яр,

Удар решительный, без дрожи.

Мы в этот яростный удар

Всю нашу страсть, всю душу вложим…

Уткин сразу обратил на себя внимание и в редакции, и в штабе фронта: высокий и стройный брюнет, тёмно-каштановые волосы под командирской фуражкой с алым околышем. Как вспоминал один из журналистов газеты «На разгром врага», Уткин   «держался  в сложной армейско-редакционной обстановке просто и ровно, однако не допускал никакого хлестаковского панибратства со стороны любителей так называемой «солдатской простоты». Конечно, в иную минуту, по старой памяти среди газетчиков и политработников заходили разговоры о поворотах судьбы поэта. Он не скрывал: «Мало печатали и много ругали: сентиментальность, надрыв, мелкобуржуазность, романсовая чувствительность… Я был неугоден, потому что шёл собственной поэтической дорогой и не поступался своим достоинством. Иногда казалось, что ушло уже навсегда моё время». Удивительно было слышать такие слова из уст поэта, чьими стихами в военной газете зачитывались тысячи солдат.

Заместитель начальника разведки Брянского фронта Л.М. Максимов вспоминал: «В районе Почепа фашисты остервенело рвались вперёд. Кто-то из наших дрогнул. Подался назад. За ним откатились и другие. Уткин с двумя политработниками останавливал бегущих. Из стога сена торчали чьи-то сапоги. Иосиф приказал разгрести сено. Вытащили до смерти испуганного бойца в очках.

— Я трус, — плачущим голосом сказал он, — вы расстреляете меня? Поймите: всю жизнь имею дело только с книгой… Я учитель…

Уткин ответил:

— А я писатель. Всю жизнь имел дело с пером и бумагой. В строй!».

Поэт и учитель пошли в бой.

В начале сентября бригада политуправления фронта приехала в батальон, провела в лесу митинг, на котором со страстной речью выступил Уткин. Читал «Мы долго ждали этот час», «Песня об убитом комиссаре», «Любовная-говорная», «Песня о младшем брате»…

Вот как рассказывал о том огненном дне и о том, что случилось с Уткиным, подполковник из политотдела дивизии: «Он поднялся в атаку вместе со всеми, около него разорвалось несколько [миномётных] мин. Он упал лицом вперёд, раскинув руки. Я не успел крикнуть ему, что надо сжаться в комочек, занять как можно меньше места на обстреливаемой земле. Через минуту накрыла вторая серия мин. Я увидел, что правая рука поэта вся в крови, подполз к нему. Он был ещё и контужен, видимо, не знал, как и куда ранен, и сказал мне: «Добейте меня, я вам мешаю здесь!»

Провидческими оказались давние стихи Уткина:

И он погиб, судьбу приемля,

Как подобает молодым:

Лицом вперёд,

Обнявши землю,

Которой мы не отдадим!

В дневниках фронтового журналиста и писателя Василия Гроссмана сохранилась запись о том, как уставшая, давно не знавшая сна женщина-военврач рассказала ему об Уткине во время операции: «Я его режу, а он стихи мне читает».

Сотрудник газеты «На разгром врага», писатель Леонид Ленч вспоминал: «Уткин после ранения был доставлен самолётом в полевой подземный госпиталь на окраине Брянска. Я поехал туда вместе с высоким хирургом (фамилию его я забыл) в тот же вечер. По его распоряжению мне дали халат (он весь был в неотмытых бурых пятнах), и я пошёл по узкому проходу среди кроватей, на которых лежали раненые, я искал Уткина.

Воздух, насыщенный специфическими госпитальными запахами, был тяжёлый, спёртый из-за отсутствия вентиляции. Кто-то стонал, кто-то громко бредил. Наконец я увидел красивую голову Уткина, лежащую на подушке. Я подошёл к его кровати. Поверх одеяла покоилась его правая забинтованная рука. Алые свежие пятна крови проступали на белой кукле повязки. Он был изжелта-бледен, лицо осунулось, глаза раскалены страданием. Я сел у него в ногах и, проклиная свою чувствительность, отвернулся, чтобы скрыть выступившие на глазах слёзы. Уткин молча пожал здоровой левой рукой мою руку…

— Зачем вы это сделали, Иосиф? – вырвалось у меня. – Вы же работник газеты, поэт… вы могли и не пойти, никто бы вас не осудил за это!

— А совесть? – сказал Уткин, глядя на меня с укором. – Я выступал на митинге… призывал и взывал… стихи им читал! А потом – в кусты?! Думаю, что и вы на моём месте поступили бы так же».

Через несколько дней по приказу командующего Брянским фронтом генерала Андрея Ерёменко Уткина, потерявшего много крови, самолётом отправили в Москву.  Ранение ни на день не вывело его из боевых рядов. Уткин был награждён орденом Красной Звезды, стихи свои  диктовал  в  госпитале. Не прекращал  литературной работы и в Ташкенте, куда был отправлен на дальнейшее лечение. Менее чем за полугодовое пребывание Уткина в том городе им были созданы две книжки фронтовой лирики — «Фронтовые стихи» и «Стихи о героях», а ещё альбом  песен, написанных совместно с московскими композиторами. Тогда же вышли в свет другие его книги — «Винтовкой, молотом, пером» (1941), «Я видел сам» (1942).

Он вернулся в Москву, но очень хотел снова попасть на Брянский фронт. Кто-то из очевидцев разговора Уткина и Светлова на столичной улице весной 1942 года запомнил грустные слова раненого Иосифа: «Поэт – это тот, кому ничего не надо и у кого ничего нельзя отнять». Михаил Светлов возразил: «Нет, поэт – это человек, которому нужен весь мир и который готов всё отдать». Уткин рвался «на линию огня», беспокоя начальников разного ранга настойчивыми просьбами послать его на фронт. Но так уж устроена жизнь военная, что в родной редакции его уже не ждали. Редактор газеты, кадровый офицер Александр Воловец даже высказался однажды перед сотрудниками:

— Да, газете нужен боевой, оперативный материал. Конечно, если вы оказались в таком положении, что надо принять участие в бою, ретироваться – позор. Но специально навязывать себя, показывать свое геройство не следует. На командном пункте вы больше увидите, потом уточните детали, фамилии. Ищите боевой опыт, обобщайте его. Это важнее всего.

Иосиф Уткин написал заявление генеральному секретарю Союза писателей СССР Владимиру Ставскому: «Я категорически отметаю разговор насчёт невозможности, по соображениям физического порядка, моего пребывания на фронте. Я хочу. Я могу». И летом 1942 года он вновь на Брянском фронте — в качестве специального корреспондента Совинформбюро,  газет «Правда» и «Известия».

Уткину создали максимально «комфортные» условия: невдалеке от штаба поставили шатёр, в нём – стол, старинное кресло. А ещё здесь были… старинные канделябры со свечами. Выделили машинистку, чтобы печатала статьи и стихи. Поэт часто выезжал в воинские части, не требуя скидок на увечье. Это были июль и август 1942 года, время тяжёлых боёв на Дону –  на северном фасе битвы геройски сражались и бойцы Брянского фронта.  В пути немало повидал тульских, орловских деревень и дорог, бомбёжек, обстрелов…

В московских газетах печатали стихи и очерки Уткина о героях фронта, о брянских партизанах, о боях. «Правда» публикует его «Клятву»:

Клянусь: назад ни шагу!

Скорее мёртвый сам

На эту землю лягу,

Чем эту землю сдам.

Повидаться с Уткиным приезжали Константин Симонов и Василий Гроссман, братья Тур, Александр Кривицкий, Леонид Кудреватых, Евгений Кригер, Пётр Павленко, да и многие-многие другие заходили на неяркий огонёк, у которого разговоры продолжались до самого  утра. Под шатром собирались добры молодцы, как когда-то в старину ратники в походе, на привале находили минуту для глубокой думы и душевного слова. А может, вспоминали дни Отечественной войны 1812 года, когда в Тарутинском лагере Василий Жуковский написал знаменитый патриотический гимн «Певец во стане русских воинов»… Уткин с давних  лет был очень музыкален, ранение лишило его возможности прикоснуться к любимым инструментам – банджо и гитаре, но в шатре часто звучала музыка. Участникам одной из встреч запомнилось, как Иосиф Павлович  читал Петру Павленко свою «Заздравную песню»:

Что любится, чем дышится,

Душа чем ваша полнится,

То в песенке услышится,

То в песенке припомнится.

 

А мы споём о родине,

С которой столько связано,

С которой столько пройдено,

Хорошего и разного!..

Павленко был растроган едва ли не до слёз. Но не все из гостей шатра оказывались искренними друзьями. Архивы спецслужб до сих пор хранят тайну о том, кто именно из собеседников Уткина писал в особый отдел самые подробные сообщения о содержании полуночных задушевных разговоров. Парадокс, но из доносов сегодня мы можем узнать, о чём  думал поэт, о чём говорил. Вот его слова, ставшие достоянием чекистов:

—   Руководство идеологической областью жизни доверено людям, не только не любящим мысли, но равнодушными к ней. Все поэты похожи  друг на друга, потому что пишут политическими формулами. Образ изгоняется потому, что он кажется опасным, ведь поэтический образ – это не таблица умножения. Они хотели бы сделать из советской поэзии аракчеевские поселения, где всяк на одно лицо и шагает по команде. Я как поэт на шагистику не способен и поэтому опасен: ведь за мной стоит широкий читатель, до сердца которого я легко дохожу. Этот читатель думающий, а потому тоже опасный, конечно, с точки зрения партийного бюрократа. Управление литературой, управление поэзией! Поэзией нельзя управлять, для неё можно создавать благоприятные условия, и тогда она цветёт, но можно надеть на неё смирительную рубашку, и тогда она есть то, что печатается в наших журналах. Она обращается в казённую свистульку.

А здесь ещё более дерзкие оценки:

—  Всякую самостоятельность бюрократия, правящая государством, убивает в зародыше. У нас такой же страшный режим, как и в Германии. Мы должны победить немецкий фашизм, а потом освободить самих себя. С фронта придут люди, которые захотят, наконец, получше жить, посвободнее. Мы ещё увидим, как изменится государственная форма нашей жизни, не может без конца продолжаться парадоксальное положение, когда наряду с «лучшей конституцией» у нас – наихудший режим, режим полного попрания человеческой свободы Нужно спасать Россию, а не завоёвывать мир…

Сложно представить и понять, что творилось тогда в душе фронтового поэта. Конечно, бунт, мятеж в военных условиях был невозможен. Однако настроение прорывалось в стихах. Время как будто требовало пафоса, плакатности – вспомнить статьи тех лет в «Правде», «Красной звезде», очерки Ильи Эренбурга, Леонида Леонова, Всеволода Вишневского… Душа поэта просила иного. Да, у людей, прошедших сквозь войну и ужасы репрессий, вырабатывалось стойкое, органическое неприятие пафоса и, как следствие, на смену ему укоренялась привычка смотреть на всё происходящее с изрядной долей иронии. Кто-то шёл дальше – от недавней романтики до стойкого отрицания, до глумления… Но не этим путём мог идти Иосиф Уткин.

Если вдуматься, его первые военные стихи были плакатны, например,  «Советской женщине» (1941):

Делили  радости и беды,

Теперь опять делиться нам,

Опять нелёгкий труд победы,

Как хлеб, мы делим пополам.

То же и «Песня о родине и матери» (1941), пафосны «Народный фонд»,  «Слава русскому штыку». Но плакатные строки не поются. И вот появляется очень лиричное стихотворение «Петлицы»:

Не могли бы вы, сестрица,

Командиру услужить?

Не могли бы вы петлицы

На шинель мою пришить?

Столь же напевны «Если я не вернусь, дорогая…» (в духе русской песни и классической поэзии, 1942), песни «Солдатская» и «Казачья» (1942), старая солдатская песня «В дороге» (1942). В стихах Уткина того времени – перекличка с Лермонтовым, Некрасовым, Пушкиным, с современником Заболоцким. На многие годы читателям военной поры запомнились стихи  «Ты пишешь письмо мне», «Допрос», «Стою в смятенье у порога», «Проводы» (1942), «После боя», «Фронтовик», «Затишье» (1943), «Моряк в Крыму» (1944). Истинный шедевр – написанное в 1943 году стихотворение «Русской женщине»:

Русской женщины тихая прелесть,

И откуда ты силы берешь?

Так с тобой до конца и не спелись

Чужеземная мода и ложь…

 

Как же так: и тюремную участь,

И войну, и нужду, может быть,

Глаз твоих голубая живучесть,

Не померкнув, могла победить?

 

Не такой ли ты просто породы?

Не таких ли ты просто кровей?

Уж не в недрах ли русских – природа

Неподкрашенной силы твоей?

 

И одна ли роса оросила

И тебя и родные края?

И, как самое имя «Россия»,

Не извечна ли прелесть твоя?

А вот отрывок из едва ли не последнего стихотворения –   «Послушай меня» (1944 год):

…Здесь громкие  речи, товарищ, не в моде,

Крикливые песни совсем не в ходу,

Любимую песню здесь люди заводят –

Бывает, у смерти самой на виду!

И если тебя у костра попросили

Прочесть, как здесь принято, что-то своё –

Прочти им без крика, стихи о России,

О чувствах России к солдатам её,

Как любят их дети, как помнят их жёны…

Может быть, с течением лет из лирических зарисовок сложились бы эпическая поэма, стихотворный вариант романа «Жизнь и судьба», как у Василия Гроссмана. Но на войне всё оборвалось в одночасье. Осенью 1944 года, возвращаясь с фронта, Уткин летел на самолёте. Утром был сильный туман, и самолёт разбился на подлёте к московскому аэродрому, при посадке. Когда разбирали обломки, увидели в левой руке Иосифа томик Лермонтова. Матери погибшего долго ещё говорили, что сын жив и скоро вернётся с фронта…

Хотя и почти забытые ныне массовым читателем, стихи Уткина – частица сокровенной литературной истории, частица народной памяти о грозных событиях первой половины века ХХ, о сражениях и славных победах. Как старая легенда, как былинная песня, живые строки Уткина пройдут «сквозь толщу лет» к  потомкам героев былых времён.

Алексей Кондратенко