Михаил Турбин

Золотые опёнки

Рассказ

Устали глаза от бетонных углов городских улиц с их ежедневной суетой. Пора делать вылазку на природу. Созвонился с приятелями, и вот уже мы едем за опёнками в Шаблыкинский лес. Летят навстречу лесополосы с вечно больными облысевшими тополями. За машиной брезжит заря, сыплет перед нами длинные низкие лучи по макушкам деревьев. Быстро остались позади придорожные населённые пункты.

Загустел туман в низине, лезет к нему со стороны Хотынца слизь косматых облаков. Ведёт нас грунтовка с глубокими тракторными следами среди пыльного бурьяна в лесную чащобу. Серая мука дорожной пыли вырывается из-под колёс, окутывает сзади лапы ближайших сосен и елей. Ямины и рытвины с коричневой дождевой водой прерывают наш путь.

Разбираем из багажника рюкзаки и корзины, осматриваемся под сводами старых елей. Изумрудные макушки их увешаны гирляндами бурых шишек. От верхового ветерка они слегка покачиваются, царапают друг друга чешуйками, трутся об иголки, приятно шуршат, словно переговариваются о чём-то на своём еловом языке. Воздух родниковой свежести ручеится между стволами, изредка играя какими-то светлыми пушинками на солнце. Туман постепенно рассеивается.

Уходим под хвойный свод, по своему усмотрению — кто куда.

Травы почти нет, лишь попадаются на пути крапива и папоротник. Они ещё зелёные, но подёрнуты крапчатой рыжестью, похожей на ржавчину. Вокруг них мягкая серо-жёлтая хвойная подстилка да плесневые шишки, чахлые кустики боярышника, бузины, шиповника. Виднеются островками заросли кустов акации и малины. Здесь делать нечего, спешу в орешник.

Орешник совсем облысел — грустит голыми ветками, не поймёт, что с ним произошло. Оборвётся иногда забытый ветром лист из-за собственной тяжести, и неспешно кружит, словно высматривает, где бы приземлиться, потом идёт дугою вниз.

Серая сетка ветвей залавливает густую синеву неба, под ногами лежит изумительный рыже-багрово-золотой ковёр сухой лещиновой листвы. Поодиночке, по двое, а то и пучком начали попадаться опёнки — чистые, светло-коричневые, их называют «подорешниковые». Они бывают долго, почти до заморозков, но их мало.

Неподалёку шуршит кто-то и тревожит ведро. Ведро — плохая тара для грибов, как и полиэтиленовые пакеты, да и в рюкзаке им не место — греются там,рукой можно почувствовать. Если греются грибы, значит, идёт химическая реакция, и они теряют свои питательные качества, их держать в таком состоянии можно не больше часа-полутора. Плетёная из лозы корзина — самая подходящая вещь.

Вышел я на поляну, а там местный грибник-парень домой собирается, это он побрякивал тарой.

— Привет, какие успехи?

— Смотрите сами…

Мать честная! Когда же успел? Две плетёнки и ведро доверху заполнены золотистыми опёнками. Мне на свои опята даже смотреть не хочется — ничтожные по сравнению с этими. Здоровенькие у него опёнки, можно сказать, мордастенькие, с коричневой присыпочкой на шляпках, ножки крепкие с «ваткой» внутри, сырыми в рот просятся. Простой местный парень показал, как пристыдил, и не тени хвастовства. Точные ориентиры дал:

— Вон туда идите, метров через семьсот будет другой, более густой орешник. Там на всех хватит и ещё останется…

Я окликнул приятеля, Анатолия Загороднего, и мы отправились с ним по указанному направлению. Вышли на край поляны. Стоят на ней огромные корявые берёзы, спуская сверху вниз нити тоненьких ветвей с бронзовыми монетками листвы. Сыплются щедро, приветливо, падая нам навстречу, быстро подсохнув на солнце в осенней тишине. Слева от поляны тянется вырубка с кустами акации и какой-то штыковой порослью. Потом мы попадаем под сень вековых елей с зелёным  мохом у подножий стволов. Узловатые мощные корневища смотрятся как лапы динозавров. Крапива, по-летнему сочно-густая, лезет под ноги.

Натыкаемся на длинные мелкие ровчики, идущие параллельно друг другу. Это работа лесной техники. На них усажены в ряды колыбельные ёлочки. Такие ёлочки первые пять лет развиваются слабо, почти не прибавляют в росте, нередко гибнут, а уцелевшие потом ежегодно на глазах вымахивают.

— Есть! — радостно сообщает Анатолий Яковлевич.

Сам уже вижу: попали на нужное место. Режем и режем опёнки-опята неподалёку друг от друга. Иногда осматриваемся, что впереди, а там тоже — головки золотистых опят. Тишина стоит вокруг нас редкая, выжидающая, даже мистическая.

Странный покой вливается в душу, — ты это или не ты? Что было до этого момента, ровным счётом ничего не значит, поскольку его не было вовсе.

Благодать пришла незаслуженная, но ниспосланная навеки. Милостивая, чудесная погода. Было время, отправлялись в мою корзину всякие опята по окрасу — светло-коричневые, тёмно-серые с желтинкой и зеленоватостью, и ещё бог весть какие. Были тонконогие и толстоногие, низкие и рослые, с плоскими шляпками и нисходящими —колпачком, растущие от одной грибницы, колониями и вразброс, кругами, дугами, цепочкой.

Собирал их на пнях, на стволах, на лугах, но таких золотистых, какие вижу сейчас и в таком количестве, — впервые. Режу и режу, и все хороши!

Не замечаю ни птиц, ни лягушек и ящериц, ни мурашей лесных. Двухведёрная корзина моя полна, рюкзак — битком, пакет — тоже.

Всё, пора к машине. Напарник мой затих, подхожу, а он и наполовину свою тару не заполнил.

— Толя, помочь?

— Давай, если желание есть!

Минуту-другую подрезываю опёнки в его корзину и вдруг слышу:

— Ты какие кладёшь? Я такие не беру!

— Режу, как и себе, чудесные…

— Мне такие не нужны! Я подрезаю определённого размера — не больше, не меньше.

И показывает, какие именно.

— Ах, леший тебя побери! Ты, оказывается, эстет с привередливым вкусом. Тогда трудись один, а я пошёл. Извращенец ты после этого, — говорю ему шутя и ухожу в сторону оставленного автомобиля.

Ни через полчаса, ни через час Загороднего нет.

Чуть аккумулятор не сел, пока я сигналами оглашал лес. Понятно, сбился с направления человек, плутает где-то.

Наконец явился. В глазах вина — как у волшебника, попавшего впросак. Заблудился и дал огромный крюк. Бывает. Шаблыкинский лес — серьёзный лес. Сам убеждался в этом не раз.

Вылазка на природу удалась — привезли золотые опята.

Михаил Турбин