Светлана Голубева ПОЭТ В ПОЭЗИИ. В ПОИСКАХ ДУШИ
Размышления о творчестве Вадима Ерёмина
Поэзия Вадима Ерёмина в Орловской литературе стоит особняком. Глубина его творчества такова, что запросто можно ошибиться в оценке.
Впрочем, оценки современников – дело неблагодарное, будущее прекрасно справится с этой задачей без нас. Моё путешествие в поэзию Ерёмина не претендует на великое открытие души поэта. Это скорее, путешествие по собственному послевкусию, оставленному его творчеством. Почему оно меня заинтересовало? Потому что… оттолкнуло. Его поэзия открывается не сразу, не вдруг, она не заигрывает с читателем, не стремится понравиться всем и каждому. Она ёмкая, словно колодец, лишена иллюзий, о чём, по-видимому, жалеет.
Если читать сборники Вадима Ерёмина, соотносясь с датой выхода в свет, то каждая последующая книга, кажется менее светлой, чем предыдущая. Откуда такой пессимизм, чуть ли не открытое презрение к людям? Именно такая сходу напрашивалась оценка, но тут важно не спешить с выводами, потому что на самом деле хронология выхода книг мало что говорит об авторе: некоторые стихотворения кочуют из сборника в сборник, другие написаны давно, а доработаны и внесены в рукопись позже недавних. Но если взять весь временной промежуток выхода поэтических книг или большей их части, кое-что объясняется, ведь судьба свершается не вдруг, и к потребности писать человек приходит не вдруг…
Вадим Ерёмин родился в самом начале войны, десятого января 1941 года. Отец его погиб на фронте. По малолетству будущий поэт не мог помнить бомбёжки и артобстрелы, но в полной мере познал послевоенную разруху. Сироты и лишенцы рано взрослеют, то есть, расстаются с иллюзиями.
Послевоенная зима
Морозяка – будь здоров,
Не спасает капор.
Я вношу охапку дров,
Грохаю их на пол.
Налущил пяток лучин –
На сегодня хватит.
В доме двое нас – мужчин:
Я и младший братик.
Пламя возле самых лиц
Пляшет до упада.
В дверь стучится пленный фриц:
— Надо дроф?
-Не надо!..
Поэт мало писал о войне. Может быть, не считал себя вправе писать о ней с точки зрения стороннего наблюдателя, может быть, голодного детства ему хватило, чтобы не поминать всуе… Но совсем избежать этой темы не мог, как все мы не можем в поисках духовных сил не прикасаться к священным народным трагедии и триумфу.
ВЫСОТА «203.5»
1
Здесь дважды травы не цвели.
Осин не стало.
Здесь не добраться до земли
Сквозь слой металла.
2
Грустное небо.
Грустное поле.
Грустное солнце вдали.
Словно один ты
Вышел из боя,
А земляки полегли.
Точки в конце предложений — часть поэтического шифра Вадима Ерёмина. Они – как принятие свершившегося, провозглашение окончательности. Точки не только звучат, но и рисуют. В картине, где «грустное небо, грустное поле…» с многоточием, всё размыто, полускрыто, не прорисовано, с раздумчивым смыслом и неясными заключениями. Совсем другое видится в пейзаже «Грустное небо. Грустное поле» (с точками). Небо тут выше, поле шире, чувства – без полунамёков, во всей глубине и правде. Поле предстаёт взору почти сакральным местом, которое не минешь гуляючи, без болезненной мысли о тех, кто переходил его в 43-м, о тех, кому не хватило жизни его перейти… Точка утверждает священное право победоносной освободительной борьбы, отрицание даже мизерных сомнений в этом праве, а грустное небо – единственный судья и главный свидетель всему.
Точка — необходимый инструмент творческой личности, стремящейся к внутреннему порядку и ясности, а также законченности результата труда. Вадим Ерёмин – сложно устроенный, многогранный человек, поэзия – не единственное дело, которому он служил и не первое, если соотноситься с вехами судьбы.
Вадим Геннадьевич – из семьи инженеров, так что выбор после школы Орловского машиностроительного техникума был неслучаен. Затем, служа в армии, молодой человек пробует писать стихи. Позже он поступает в машиностроительный институт (технический университет), где через время сам преподаёт, защищает диссертацию на соискание учёной степени кандидата технических наук. Многолетним увлечением Вадима Ерёмина было художественное конструирование – вот откуда у человека приверженность не только к эстетике жизни, но и понимание эстетики точности. Первыми увидели свет вовсе не поэтические книги нашего героя. Вадим Геннадьевич — автор ста пятнадцати научно-методических публикаций, девятнадцати учебников, монографий, учебных пособий, часть из которых издавалась в столичных издательствах. Ерёмин — Почётный работник высшего образования России. Точность и красота различных граней мира прекрасно соединились в его поэзии:
Равноускоренные галки
Последний описали круг.
Живые звёзды, как мигалки,
Высвечиваются не вдруг.
Слово «равноускоренные» в стихотворении «Вечерний пейзаж» отсылает читателя в техническое пространство жизни Вадима Ерёмина, при этом рисуют выразительную картину не просто лёта городской стаи, а зримого движения самого времени. Здесь точки утверждают, что филигранно прочерченные линии строк изменению не подлежат, мысль высказана предельно ясно. В технике не может быть многоточия, не может быть тире, они нарушили бы отлаженность механической работы. Приблизительность тут неуместна. Но кто сказал, что приблизительность уместна в поэзии? «Союз алгебры и сини», — говорил о поэтическом творчестве Федерико Гарисиа Лорка. Не разящую ли точность стихотворного слова имел в виду великий испанец, не тщательную ли прицельность сравнений? Ясность и чистота выверенных линий парусника или планера, отдавшихся стихиям, порождают в душе едва ли меньший поэтический восторг, чем журавлиная стая в небе, алые листопадные вихри в парке. Такова поэзия, такова и молодость, ждущая чёткости и бескомпромиссности решений от жизни, но и жаждущая высоких чувств, светлой романтики, полёта души. Может быть, поэтому первая книга Вадима Ерёмина «Дорога на Спасское», вышедшая в 1983 году, действительно светла и добра к миру, исполнена неподдельным интересом к нему, ощущением своей слитости с ним.
…
Грядёт великий листопад,
А следом – белый свет.
И ты всему живому брат,
А мёртвому сосед.
Природы нет как таковой,
А есть твоя судьба.
И с непокрытой головой
Застыл ты навсегда.
Твои сомнения плывут.
Последний луч погас.
Когда от неба оторвут,
Живи в который раз.
Но всё-таки главной темой творчества Ерёмина является человек – простой, слабый, потерянный. Поэтические портреты таковы, что подчас ошарашивают зияющей, нелицеприятной правдой. Зачем поэт (жестоко и злорадно?) выталкивает в мир своего разоблачённого едва не донага героя? Пусть герой заслужил суда, но нам ли чинить расправу?.. Не спешите выносить приговор ни героям, ни поэту прежде, чем прочтёте первый сборник поэта «Дорога на Спасское». Она – оправдание любого следующего героя.
ФЕЛЬДШЕР
Много раз он делал нам уколы
В первом классе (год сорок восьмой).
Мы встречали фельдшера у школы,
Преграждая путь ему вознёй.
Смело наблюдали за иглою,
От друзей не прятали лица.
Выдавал он каждому герою
По два золотистых леденца.
Шуткою подбадривал трусишку,
Награждая за конфуз вдвойне.
И не в силах одолеть одышку,
Прислонялся изредка к стене.
Мы его гурьбою провожали
До ступенек школьного крыльца.
Навсегда ему мы задолжали
По два золотистых леденца.
БРИГАДИР
Пустой рукав.
Щетина.
Кривые сапоги.
История щадила,
Как ржавчина плуги.
Возникнет на пороге,
Глядит куда-то в пол.
Как будто без подмоги
Деревня до сих пор.
Определит заданье,
Не поднимая глаз.
Вся жизнь, как оправданье
Красивых наших фраз.
Несомненно, поэт сочувствовал своим героям. Вряд возможно вдохновение без сопереживания. Но при этом автор стремится быть честным с читателем, передать и своё отношение к времени, и отношение самого времени к людям. Да и с возрастом оценки ситуаций, чувств, собственной реакции на мир становятся жёстче, как-то явственнее, что ли, обнажённее.
Поэт, наделённый свойством прозревать суть вещей, которую не видят (или боятся увидеть) другие, не самый счастливый человек в жизни. Самоценность личности в нашем сложном обществе не особо принималась в расчёт в любые времена (вспомним Анну Каренину Толстого), все и всегда чураются выделяющихся из толпы, стремясь уравнять или вытолкнуть из круга. Потому нравственная свобода – редкостное качество в любом обществе, и в глазах большинства ничем не отличается от распущенности, хотя грань между ними ощутима. Она – в жертвенном, созидательном начале или отсутствии такового. Страх перед общественным мнением, перед тем, как оно распорядится твоей сокровенной тайной – причина множества личных трагедий. Поэт сожалеет об этом.
БАЛЛАДА О РАЗЛУЧЁННЫХ
Ценою огромных усилий
Они не встречались сто лет.
Терпенью друг друга учили,
Любовь превращая в скелет.
Считали часы и недели,
Даря их друзьям и врагам.
А души обнявшись сидели,
И холод сквозил по ногам.
Ревниво работала память,
Спасала и тратила их,
Не зная, что им не исправить
Ошибок своих и чужих.
Росли перед ними сугробы
Невидимой миру тоски.
И всё это делалось, чтобы
В дверях окривели глазки.
1983
Вот страшное стихотворение о том, что есть человек перед лицом большинства даже на самом немыслимом дне, перед лицом убогого, изломанного, страшного и одновременно жалкого людского сообщества, где и не слышали о личном достоинстве.
ОТЧАЯВШАЯСЯ
Разрешилась ребёнком в сортире
И исчезла в ближайшем леске.
А когда конвоиры схватили,
Молоко закипело в соске.
Подчиняясь людскому презренью,
Позывам пустого нутра,
Провалиться хотела сквозь землю,
Но промёрзла земная кора.
1983
Последующие книги выходили в свет с 1993-го по 2012-й. Это годы застоя, перестройка, штормящие девяностые-нулевые. Тут не просто крах экономики, — ломка мировоззрения, попрание ценностей. Для кого такие коллизии проходят безболезненно? Кто не пытался хоть сколько-нибудь осмыслить происходящее, безуспешно ища, чем себя обнадёжить? Сколько людей потерялось в сонме хлынувшей изо всех щелей информации, которая или откровенная ложь, или передёрнутая, перетолкованная правда, но кто подтвердит или опровергнет это?..
Отношение поэта к тому времени сквозит в стихотворениях 1990 года.
СОВЕТСКОЕ ИСКУССТВО
Ложь, возведённая в квадраты,
Порою даже и в кубы,
Вползала в книги и кантаты,
Под видом классовой борьбы…
Начало перестройки, время, когда ещё никто не знает, куда приведёт новая государственная стратегия, допускает некоторые иллюзии, а значит, вопросы.
ПЕРЕСТРОЙКА
На чернильном небе с красными краями
Резко появился солнечный просвет.
Долго мы с тобою были холуями,
Будем холуями дальше или нет?..
С приходом более предсказуемых десятилетий поэт прощается с надеждами на жизнь, образ которой он внутренне создавал.
НАЧАЛО ДЕМОКРАТИИ
Бились праведные стяги
На сыром ветру.
Прибавляла радость тяги
Каждому костру.
Веселились. Обнимались.
Верили в успех.
Позабыли только малость –
Пуст внутри орех.
Но такова судьба не одного только Вадима Ерёмина, — всего поколения. Что же в канувшей в Лету бурной и противоречивой эпохе было самым трагичным? Крушение прежних ценностей (почему-то с перестройкой связывают именно это)? Нет, вряд ли, потому что истинные ценности никогда не будут сокрушены, какие бы эпохи ни сменяли друг друга. Истинные социалистические ценности ничем не отличались, скажем, от общечеловеческих. Верность долгу, семье, мечте, делу, высшей идее, желание быть полезным своему народу – разве не то же, что ценилось в предшествующие века, не то же, что проповедуют в обществе сегодня?
Во все времена во всяком обществе есть люди, которым ничего не надо проповедовать. Главные нравственные ценности ими не подвергались ни сомнению, ни пересмотру, и перестройка в этом смысле никак не повлияла на них, хотя сокрушаться о том, что многие, очень многие добровольно отказались от этих ценностей в пользу иных, более насущных, сокрушаться о расплате за это человеческим самоуважением, они не переставали. К этой категории людей относится, на мой взгляд, и Вадим Ерёмин.
Именно ценность личности, человек среди людей оставались первостепенной темой, главным творческим посылом поэта. Пожалуй, ни у кого из орловских поэтов не найдёшь столько стихотворений, посвящённых маленьким людям, обывателям, неудачникам, а неудачниками в то время мог считать себя каждый! Всё перевернулось с ног на голову, люди пытались приноровиться к новым условиям жизни. Одни приспосабливались так, другие эдак, большинству это не давалось легко, многие вовсе не сумели приспособиться…
ГЛУБИНКА
Детский лепет,
Взрослый шёпот.
Пряный полумрак.
Абажур, как белый лебедь…
Лебедь…
Щука…
Рак…
Скрип далёкого колодца.
Углекислота.
На ветру дрожат воротца
Лет уже полста.
Половик полуистёртый
Тянется к печи.
На лежанке мастер спорта,
Спившийся почти.
Кошка.
Пришлые котята.
Звёздочка в окне.
Тишина опять брюхата,
Что ей – тишине…
1991
Но и те, кто, казалось бы, приспособился, стал, допустим, коммерсантом… где они теперь?.. Почти никто из них не остался «на плаву». Всё пошло прахом. Неприятие такого выбора, предчувствие будущей, может, не скорой, но непременной, ощущается в стихотворении «Коммерсантка»:
В грамоте слаба,
Но сильна в постели,
Скинув прядь со лба,
Думает о деле.
В зеркальце глядит,
Подводя итоги.
Муженёк-бандит
Обвинён в поджоге.
Вдоль и поперёк
Исходив хоромы,
Катится в ларёк,
Словно клок соломы.
1992
Никто не пережил эпоху развала, хотя не многие умерли. Ни для кого она не прошла бесследно, а что уж говорить о поэте, который один из первых почувствовал, что эпоха распада, как вирус, встроилась в геном русского человека навсегда. Конечно, всё в конце концов наладится, показывает опыт, но тогда этого «света в конце тоннеля» не было видно, глубина развала общественных отношений не давала повода для оптимизма.
«Человек – это звучит гордо», «Человек — хозяин своей страны и судьбы»… Усвоивший это со школьной скамьи поэт с трудом принимал то, что в наступившей реальности человек — никто и ничто, и уж никак не хозяин судьбы. Может, её жертва, а может, её палач.
ТОЛИК
Толик гол,
Как соколик.
У бедняги опять
Печень с вечера колет,
Не отпустит, видать.
Пустовала пристройка
У него целый год.
А залётная сойка
Беззаботно поёт.
Подрастают детишки,
Старший в школу пошёл.
Батя в старом пальтишке
Им ещё не смешон.
Книга Вадима Ерёмина «Пейзаж предвечерний», увидевшая свет в 1997 году, наполнена стихами о природе, селе и сельчанах. В остальных его книгах пейзажных стихов не много, если только это не городской пейзаж. Я назвала бы её книгой потерь, потому что большинство стихов — с долей безысходности, ожидания печали, неизбежности расставаний. Концовки стихотворений припечатывают все человеческие надежды. Нет, поэт не наказывает своих героев и читателя, узнавшего в них себя, но остерегает от иллюзий с самого начала, чтобы потом было не слишком больно. Хотя всё равно больно…
Стихотворением «Тайна женщины» женщинам вынесен нелицеприятный вердикт, хотя само утверждение о некоей женской тайне – тоже плод чьего-то поэтического вымысла. Дело не в том, есть ли пресловутая загадка, а в том, что налицо обида на женщину, разочарование в ней и во многом ином. Мне видится некая неявная связь этого стихотворения с двумя ранними «Невеста» и «Брошен». И ещё более укрепляет меня в этом подозрении стихотворение без названия:
…
Я избегаю женщин,
Которых потерял.
Мне подходить к ним не с чем,
Как взрослым к матерям.
И всё-таки при встрече
Я делаю к ним шаг,
Выслушиваю речи
О верных их мужьях.
Спокойны расставанья –
Как хочешь, так живи…
Люблю их с расстоянья,
Как будто член жюри.
Лирический герой ироничен по отношению к угасшим чувствам, давним возлюбленным, к себе. Он избегает «бывших» (почему, если всё минуло?), но когда некуда деться, выслушивает их, чтобы очередной раз утвердиться в мысли: расторгнутая связь не стоит сожалений. Герою стихотворения почему-то неловко за прошлое, он спешит иронизировать над ситуацией, собой, бывшей избранницей, хотя никто тут не смешон, а ирония опошляет закончившиеся отношения, некогда возвышенные, желанные. Не всякий поэт отважится раскрыться в чувстве, тем более, в остывшем так, как это делает Вадим Ерёмин… Он вроде бы тщательно завуалировал потребность быть любимым, упаковав её в глубину кратких рифмованных фраз, а всё-таки не скрыл от внимательного читателя. Кажется, любовь нужна была ему не как чудо, а на определённых условиях. На мой взгляд, унижать остывшее чувство поэзией, которая по природе своей должна бы возвышать, облагораживать, – значит, предавать чувство, поэзию и свою душу. Но оставим личное в покое: путешествие по творчеству не предполагает разоблачений.
И так во всех стихах Вадима Ерёмина: есть написанное, есть улавливаемое. Чем живут лирические герои, поэт не объявляет прямо, но даёт почувствовать. Читатель рано или поздно сознаёт, что в стихах Ерёмина самым сильным, оказывается не само стихотворение, а то, что кроется за словами – разоблачённые заблуждения, не оправдавшиеся ожидания. Жизнь героям ерёминской поэзии не подарила исполнения некоего заветного желания, так же, как самому поэту, в этом, кажется, и есть истинное родство героев с их создателем.
Поэт видит несвободу других, но знает, что и сам не свободен от собственных принципов и мерил. Он не может поступиться правдой, какой он принимает её и проповедует, гордостью, а если бы когда-нибудь, немыслимым случаем это произошло, он не простил бы себя, а может, стал бы счастливее…
БРЕДОВЫЕ ИДЕИ
Бредут бредовые идеи,
Бьют пешеходов по мозгам.
И можно жить на самом деле,
Пока повсюду шум и гам.
Отбросить церковь, государство
И озабоченность вождей
И просто жизнью наслаждаться,
Отгородившись от идей.
В стихах Ерёмина много личного, спрессованного в краткости строф. Читатель это чувствует, но и сам поэт весьма тонко улавливает то, о чём молчат другие. Таково, на мой взгляд, стихотворение «Вдова»:
Над могилой усопшего мужа
Поправляет букетик гвоздик.
Небосвода продрогшего лужа
Затяжными дождями грозит.
Суету похоронных процессий
Безотчётно фиксирует глаз.
Раньше срока сгоревший профессор
Был когда-то лихой скалолаз.
Отстояла и тихо отходит
От надгробия в виде скалы.
Возвратится на ясном восходе,
Когда тени усопших светлы.
Состояние осиротевшего человека сильно и точно выражает последняя строфа бесконечными «от» — отстояла, отходит, от надгробия. Здесь поэт чрезвычайно точен в эмоциях. У Ерёмина «от» – словно отторжение беды, непризнание прав смерти. И далее – «на восходе». Как торжественно кладбище на рассвете, если кому довелось видеть! Какая осиянная первым светом тихая благость расточается над могилами в этот час, когда ещё не пришли люди, не приводят могилы в порядок, переговариваясь со знакомыми, приобщая кладбище к земной жизни. Ничего плохого в этом нет: жизнь всегда остаётся жизнью. Но когда кладбище объято лучезарной тишиной, кажется, что ушедшие не высоко и далеко, а здесь, у границы мира, из которого ушли, совсем рядом с нами. Никогда, нигде больше рассвет не походит на царство умерших…
Хочется верить, что душа поэта пребывает в таком сияющем, мире.
Вадим Ерёмин умер 18 апреля 2009 года и похоронен в Орле, в городе, который поэт день за днём листал, как любимую книгу, каждый раз отыскивая что-то новое, печально трогательное, до боли близкое.
Мне кажется, поэт ждал помощи. Не декларировал, не объявлял её, а ждал. А мир как будто бы отказывал ему в чём-то таком, чем был щедр с другими, и поэт спрашивал себя, почему… Может быть, так кажется оттого, что ничто в жизни поэта не шло вскользь, по касательной, мимоходом. Всё имело значение, оставляя заметные следы в душе, значит, и в творчестве.
Вадим ЕРЁМИН
…
Холодной полоской
Несжатой зари
Над степью неброской
Прошли журавли.
Прошли в стороне
От больших городов,
Запомнились мне,
Как цепочка следов.
Прошли, выверяя
Надломленный строй,
От края до края
Равнины сырой.
На миг расплескали
Осенний покой,
Чтоб люди искали
Их в небе с тоской.
И чтобы однажды,
Касаясь земли,
Легки и отважны,
За ними пошли.
Невеста
А.
Вошла в прихожую. И вдруг
Её пронзила мгла.
И зренье превратилось в слух,
Как будто ночь пришла.
Через мгновенье вспыхнул свет,
И ожили цвета.
И неожиданное «нет»
Ответили уста.
Сапожник
Лоб сердито морща
На дурную весть,
Жил сапожник Мойша
В доме номер шесть.
Экономил гвозди,
Песню лепетал.
Под собой и возле
Пол не подметал.
Принимал на кухне,
Около окна,
Гладя, словно, туфли,
Наши имена.
Раздавались стуки
Целый божий день.
Задевая руки,
Вздрагивает тень.
Побывав у Мойши,
Мы неслись домой.
И казались больше
Улицы самой.
Монолог женщины
Опять ты уходишь в плаванье,
А мне возвращаться домой
И жить хорошо и правильно
В квартире своей немой.
Опять проходить под взглядами
Гуляющих моряков
Синеющими оградами,
Ведущими в глубь веков.
Опять подниматься затемно.
Подолгу смотреть во двор.
И встретиться обязательно
С тобою почти в упор.
Утром
Затянутый в мундир забот,
На солнце новое не глядя,
Идёт, положим, на завод
Невысыпающийся дядя.
На торопливых каблуках,
Себя к движенью приохотя,
Идёт с кошёлками в руках
Недопроснувшаяся тётя.
По тротуарчику, в тени,
Ветвей раскачивая сети,
Шагают в будущие дни
Давно проснувшиеся дети.
Старый Орёл
Мужская и женская школы
Давно уже слиты в одну.
Деревья за окнами голы,
Собака скулит на луну.
Шатаются тени, как плети.
Старуха кряхтит перед сном.
Забытые взрослыми дети
Мечтают о чуде лесном.
Повсюду разбросаны лужи;
Кораблик уходит на дно.
Ока утомилась от стужи,
Но отдыха ей не дано.
…
В конце аллеи
Белым-бело,
Как будто лебедь
Поднял крыло
И тихо выронил
Два пера.
А кто-то выдумал:
Зима пришла.
А кто-то высказал
Это вслух.
И лебедь выскользнул
Из рук.
…
За ночь почки набухли,
Заискрились луга.
А старуха на кухне
Оставалась строга.
Ничего не хотела,
Никого не ждала.
Молча делала дело,
Словно стоя спала.
А когда заявился
Разговорчивый сын,
Тусклый взор оживился
И тотчас же остыл.
После свидания
Посмотрелась в зеркало луны,
Отступила медленно к постели.
Были все на свете влюблены,
Но признаться в этом не хотели.
Продолжал ревниво таять снег,
Бойко тараторили капели.
Рано подниматься, как на грех,
Предстояло поутру с постели.
Вспомнила знакомых и подруг,
Третий раз до тыщи насчитала.
А луна заканчивала круг
За чертой влюблённого квартала.
Букет сирени
Букет задумчивой сирени
К себе неистово влечёт.
А мы с тобою постарели
И не берём её в расчёт.
Как продолжение уюта
Цветы лишь задевают взгляд.
И только утром почему-то
Смертельно головы болят.
Вдова
(из кн. 1983 г. выпуска)
Ютилась на краю села.
Слонялась тенью по округе.
-Вторая молодость пришла, —
Не вдруг заметили подруги.
Она и он уже в годах.
Попробуй, объяснись с родными.
Как будто снег на проводах,
Вторая молодость над ними
Река под окнами течёт,
Печальной истиной встречая:
Вторая молодость не в счёт,
Вторая молодость случайна.
В глазах то радость, то испуг.
От счастья места не находит.
Идёт тропою полевой.
С трудом уходит от былого.
Никто не назовёт вдовой,
Как будто нет такого слова.
Вдова
( из кн. 1993 г.в.)
Над могилой усопшего мужа
Поправляет букетик гвоздик.
Небосвода продрогшего лужа
Затяжными дождями грозит.
Суету похоронных процессий
Безотчётно фиксирует глаз.
Раньше срока сгоревший профессор
Был когда-то лихой скалолаз.
Отстояла и тихо отходит
От надгробия в виде скалы.
Возвратится на ясном восходе,
Когда тени усопших светлы.
Мой дед
Заболел ещё в Ревеле.
И скончался в пути.
Всё пытался о Ленине
Разговор завести.
То метался, то всхлипывал.
Не давал говорить.
Если б цвет ему липовый
Перед сном заварить…
А вокруг не товарищи,
Просто едущий люд.
Не сумела страна ещё
Оценить его труд.
Инженер старой выправки,
Вдалеке от семьи.
А за поездом выкрики
О разделе земли.
А за поездом выстрелы
И обломки мостов.
Он бы многое выстроил,
Да не прибыл в Ростов.
Зима
На крыши веснушчатых зданий
Неспешно планирует снег.
Свободный от рангов и званий,
И прочих житейских утех.
Едва намечается прорубь
Почти неподвижной зари.
Над городом колокол поднят,
И пишут круги сизари.
…
Впереди меня небо звёздное.
Позади меня поле грозное.
По бокам – кулаки лесов.
Без меня мирозданье создано.
Без меня мирозданье названо.
Но на мой отвечает зов.
Из посмертной книги В. Ерёмина «В течение дня» 2012г.
…
Воробышков застуженные капли
Одновременно плюхаются в снег –
И зыбкий мир
Летит стволами вверх
В холодные декабрьские закаты.
Падение похоже на успех.
1967
Зима
Теперь в лесу румяны зори,
А наст пружинист и скрипуч.
И дед Мороз стоит в дозоре,
Перекрывая солнца луч.
Дрожат от холода ограды,
Промёрз до донышка ручей.
И всё-таки зиме мы рады,
Как возвращению грачей.
Признание
Л.А.
Я знал тебя в лучшие годы твои,
В свои високосные годы.
Мерцали над нами созвездий рои,
Слагали бессмертные оды.
Давно потерял я дыханье твоё,
А звёзды мерцают, как прежде,
И я каждый раз покидаю жильё
В последней на счастье надежде.
Художник на пленэре
Фрагмент стихотворения
Он пишет не осень, а душу
Прошедших и будущих дней.
Покоя его не нарушу,
Ведь издали он мне родней.
Отлёт
За Новосили, за Русские Броды,
В сторону тёплых морей,
Клином уходят последние годы
Жизни невнятной моей.
Вслед им глядят незнакомые люди,
Головы к свету задрав,
И исчезают в надтреснутом гуде
Заворожённых дубрав.
Прозаическое
Пока мы чего-нибудь стоим,
Пока мы кому-то нужны,
Мы ходим стреноженным строем,
От пыли и грязи черны.
Когда обрываются связи
И мы не нужны никому,
Очистясь от пыли и грязи,
Мы странствуем по одному.
Зима
На крыши веснушчатых зданий
Неспешно планирует снег,
Свободный от рангов, и званий,
И прочих житейских утех.
Едва намечается прорубь
Почти неподвижной зари.
Над городом колокол поднят
И пишут круги сизари.
Отвергнутый
Одетые строго по моде,
Знакомые мимо плывут.
А сам я с собою в разводе,
Хотя утром было «зер гут».
Колышутся листья и травы,
Куда-то исчезли цветы.
Я к ночи погибну без славы,
Как гибнут на суше киты.
…
Из первой книги «Дорога на Спасское» 1983 года выпуска
Брошен… Каким стихами
Стыд компенсируешь свой.
Звёзды кругом постихали,
Светит фонарик с лихвой.
Тянутся к прошлому ветви
Мёртвых берёз и осин.
И озираешься: нет ли
Новых любовных трясин.
Итоги
Остался тот свет,
А на этом
Меня не считали поэтом,
Меня не считали
Учёным
С крамолой
В мозгу размягчённом.
Остался тот свет,
А на этом
Живу,
Словно с волчьим билетом.
…
Когда-нибудь придёт рассвет,
А нас уже на свете нет.
Смело нас жизненной волной,
Как говорится, в мир иной.
Стоят дома. Цветут сады.
Шумят ветра на все лады.
Соседи медленно встают
И нас в толпе не узнают.
Бредовые идеи
Бредут бредовые идеи,
Бьют пешеходов по мозгам.
И можно жить на самом деле,
Пока повсюду шум и гам.
Отбросить церковь, государство
И озабоченность вождей
И просто жизнью наслаждаться,
Отгородившись от идей.
Просветы
Истории просветы,
После которых – тьма,
Не многими воспеты
И втиснуты в тома.
Тем целы все детали
И многие сплелись.
Да вы про них читали,
Пока не родились.
Обращение
Помоги мне,
Если можешь,
Если впрямь ты есть,
От неловкой просьбы морщась,
Как недужный тесть.
Сохраняя свои тайны,
Просто помоги,
Пусть мы оба и брутальны,
Встав не с той ноги.
Осеннее
Белый-пребелый сад,
Переходящий в лес.
Яблоки не висят,
Так как набрали вес.
Катятся по тропе,
Не узнают траву.
В яблочной скорлупе
Сам я теперь живу.
В белый-пребелый сад
Изредка выхожу,
А возвратясь назад,
Тщетно себя бужу.
Стихи – это личная история, событие, чувство, оттенок чувства, наложенные на оттенок заката, аромат яблок, искристую белизну снега. Или наоборот.
Стихами сделать её неотъемлемой частью человеческой жизни вообще, частью жизни читателя – неизвестного человека, случайно взявшего в руки твою книгу, — как? Вот это и есть поэтическое кодирование, шифровка личных переживаний, облечение их в форму стихотворения.
Зеркало
И всё-таки
Это – дыра,
Меж «завтра» дыра
И «вчера».
Застыв
Перед пыльно дырой,
Слепящих иллюзий не строй.
Портреты
Из кн. 1990г.
Землячка
В загнанной беретке,
В плащике седом
Забрела к соседке,
Жившей через дом.
Поняла не сразу,
Кто она и где.
Выдавила фразу
О своей нужде.
Вдоволь помусолив
Загнанный берет,
Как щепотку соли
Унесла ответ.
Талант
Мальчик с крупными ушами,
Музыкальный от природы,
Оттеснённый крепышами,
Записал себя в уроды.
По дорожке ходит робко,
Стал очкариком недавно,
Волосёнки мягче хлопка,
А душа мягка подавно.
В лёгкой девичьей одёжке
Притаился где-то сзади.
Ровной стопкой на окошке
Возвышаются тетради.
Этюд девушки
Притормозив возле парка,
Смотрит не прямо, а вбок.
Блузка расцвечена ярко,
Смел на груди желобок.
К жизни относится просто,
Многому веря на слух.
Рядом такого же роста
Несколько пёстрых подруг.
Сюжет для Пиросмани
Реализован на две трети,
Сидит с товарищем в буфете
Создатель прочных кораблей,
Владелец двадцати рублей.
Товарищ прибыл ниоткуда
(Такая вышла амплитуда).
Неспешно перемыли кости
Виновным в их неполном росте.
Не видя в будущем просвета,
Под ручку вышли из буфета.
