Василий Катанов РУССКОЕ СЕРДЦЕ

РУССКОЕ СЕРДЦЕ

Светлой памяти В.И. Костромичёва (1961-1986), старшего лейтенанта, одного из 13 тысяч, павших в Афганистане.

ПРОЛОГ

Пролог к поэме написал он сам,
Когда ещё учился в сельской школе.
Весёлый май носился по лесам,
Гнал облака по синим небесам,
Моторный гул катил в родное поле.
Дремала городищем старина
От Игорева давнего похода,
И, серебра несметного полна,
Катила речка ласковые воды.
Над речкою, взойдя на древний вал,
Он видел луг, раздолья полевые,
Где в ссылке жил Ермолов-генерал
И видел в снах баталии былые.
Во ржи густой синели васильки,
В лугах костры высокие горели,
И девушки в ракитах у реки
Всё громче песню о России пели.
Короткий дождик приходил – плясал,
Играла радуга по шири небосводной…
А он, склонясь над партою, писал:
«Кто служит Родине,
Тот в памяти народной»…

1

Костромичёвым праздник был подарен:
Родился сын в тот знаменитый год,
Когда поднялся к звёздам наш Гагарин
И славил мир невиданный полёт.
Рос мальчуган, катался на салазках,
Играл в снежки на горке снеговой
И засыпал под бабушкины сказки,
Прильнув к подушке русой головой.
Мильоны звёзд сияли в тёмном небе.
В окне стекло узорами цвело.
Зима стояла белая, как лебедь,
Подняв сугроб, как белое крыло.
Когда зима, как лебедь, улетала,
Заслышав с юга крики журавлей,
Он шёл на зов воды и краснотала,
Охотился на щук и пескарей.
Дохнёт осенним холодом – и снова
Портфель, набитый книжками, в руке.
А мать вослед: «Учись получше, Вова!»
Глядит, пока не скрылся вдалеке.
Припоминает, как он у окошка
Ловил лучи и сам, как лучик, цвёл,
Как робко встал на тоненькие ножки
И первый раз пошёл, пошёл, пошёл…

2

Уехал он. А там приехал снова.
Погоны золотые. Офицер.
Вошёл он в мир тревожный и суровый
С гагаринской улыбкой на лице.
Он всю Россию принял, как наследство,
Беречь её присягу-клятву дал…
И ту, что знал почти с босого детства,
В лучах весны невестою назвал.
Он выбрал нашу дочь. Она блистала.
И ты, всё ниже голову клоня,
Ей строки знаменитые читала
Напутствием тревожным: «Жди меня!»
Уехал он, уехал. На вокзале
У матери свело рыданьем рот,
Как будто ей тогда уже сказали,
Что с ним случится ровно через год.
Война до нас докатывала глухо.
Писал и вдруг с неделю писем нет.
Потом письмо: «В горах гоняли «духов»».
Подробности узнали из газет.
Он успокаивал родных с весёлым жаром:
«Всё тихо тут, желанные мои!»
Узнали из газет: за Кандагаром
Опять идут тяжёлые бои.

3

К аэродрому шли тропою горной
Душманы учинить кровавый пир.
Но ходу нет. И стал им костью в горле
Бесстрашный взвоз, отважный командир.
Коротким сном попробует забыться:
Приснится деревенский отчий дом,
И станет сердце трепетнее биться…
Он снова там, на сене молодом.
То с бабушкой своей на огороде,
С отцом в логу, с женой – рука к руке.
Услышит голос матери: «Володя!»
И всё опять в туманном далеке.
Густая тьма короткой южной ночи
Лицо обдаст прохладною волной,
Всю ночь шакалы плачут и хохочут,
И надрывают душу под луной…
Он на последнем снимке не смеялся,
Писал о пересохших руслах рек:
«Тут офицер на мине подорвался.
Как жаль! Такой хороший человек»,

4

Беда пришла, когда её не ждали.
А кто, скажите, ждёт её, беду?
Был день как день. В полях синели дали,
И зацветали яблони в саду.
Звенели соловьи по всей России,
Светло стелилась трель перед избой.
Костромичёвы в гости ждали сына,
Хозяин крышу сделал голубой.
Среди хлопот, как средь нарядных кружев,
Покой забыла радостная мать.
Осталось выйти, выбежать наружу
И сына ненаглядного обнять.
Рассказывали, что кому приснилось.
В углу горела жаркая свеча.
И бабушка отчаянно молилась
За внука перед небом хлопоча.
Все об одном твердили неустанно,
О празднике большом… И вдруг, и вдруг
Спустилось горе с гор Афганистана,
И траурная тень легла на луг.
Был привезён и дома был положен,
Где первый шаг, где первый плач и смех.
На Юрия Гагарина похожий
Смотрел с портрета пристально на всех.
Был на портрете он ещё курсантом.
А там во тьме, за крошечным стеклом –
В парадной форме старшим лейтенантом,
Как бы уснувшим непробудным сном.

5

Наш мир его не греет и не студит.
Упала с неба юная звезда.
Россия будет и деревня будет,
А он уже не будет никогда.
Я сердцем принимал чужое горе,
Но вот пришло-прихлынуло своё,
Я разлилось широкое, как море,
И затопило мирное житьё.
Висит в шкафу шинель его, фуражка,
Затянутая белым полотном.
Не видел той шинели нараспашку
На бравом офицере молодом.
Его старинной песней величала
В день свадьбы наша Маша за столом.
О, как же она, бедная, кричала,
Когда сказал ей глухо военком…
Когда наш край был смутой затуманен,
Мы приняли Москвы державный клич
Пожарский встал, встал Минин, встал Сусанин –
Крестьянский сын, бессмертный костромич.
Родной земли опора и основа –
Такие люди верностью сильны.
Мне кажется, мои Костромичёвы
Из этой самой вышли старины.
Я знаю, чем печаль мою итожить.
Я думаю о детях вновь и вновь:
Они придут, они цветы положат,
Где пролилась сынов России кровь.
Таких людей я видел на Балканах,
Болгарских удивительных детей.
Сроднись навек, народ Афганистана,
С моей печалью, с Родиной моей!
Легенда пусть родится золотая,
Как русский жил среди суровых скал,
Как он любил и как, других спасая,
Своё на камне сердце распластал.

6

Вот мать его, вся в чёрном, как монашка,
Попавшая в какой-то странный скит.
И на неё испуганно ромашка
В платочке белом издали глядит.
Наверное, такой была когда-то,
Когда мы Шипку брали для болгар,
Седая мать России, мать солдата,
Чьё сердце тяжкий приняло удар.
Наверное, с таким убитым видом
Другая мать шла в сумерках потом,
Когда к ней весть пришла из-под Мадрида,
Что сын сгорел в огне пороховом.
А третья мать, чей сын на Халхин-Голе
Упал, японской пулею сражён,
Вот так несла тоску в родное поле
Под самый синий – русский небосклон.
Четвёртая ждала из-под Варшавы,
Но сын упал, подкошенный свинцом,
И там остался, осенённый славой:
Он был для пятой матери отцом.
И вот идёт, что стала пятой,
В ряду печальных русских матерей,
И слышит грохот взрыва в час заката,
Как в пору детства, громы батарей.
Глядит и видит с отчего порога
Ущелья гор, вершины вдалеке.
Разбитая машина на дороге
И тут же – он на взорванном песке.
О, как его спасти б она хотела,
Превыше жизни собственной любя!
Она к нему бы птицей полетела,
Чтоб минный взрыв весь принять на себя…
Перед суровым, суматошным миром
Он больше не в долгу. Закончен срок.
Простился взвод с весёлым командиром,
Скупые слёзы выронив в песок.
Припоминали: как же он смеялся,
Как счастлив был, что в отпуск собирался,
Как любовался карточкой жены…
Как май дышал душисто тополями,
Как вся округа пела соловьями,
Когда его вдруг привезли с войны!
Когда мы шли, убитые, за гробом
У всей деревни древней на виду,
На юге, под Черниговом, Чернобыль
Свою ломал великую беду.
И генерал, и академик хмуро
Искали путь из будней грозовых.
И падал кто-то вновь на амбразуру,
Прикрыв собой товарищей своих.

ЭПИЛОГ

В его краю, когда заря несмело
Взошла сиять над крышей голубой,
Случилось так: вдруг лебедь белый-белый
Крылами зашумел перед избой.
Потом поплыл, поплыл вдоль краснотала,
Куда-то вверх по Оптухе спеша.
И тихо мать печальная сказала:
«Да это же Володина душа!»
Вослед ему с тоскою поглядела
И скрылась молча в сумерках ракит…
А лебедь? Он летит, наш лебедь белый,
Над всей планетой горестно летит.
Пусть мирный день, играя в самоцветы,
Встаёт, погоду ясную суля.
Лети, мой друг, лети по белу свету:
Тебя взрастила Русская земля.