Версия для слабовидящих
Включить
Выключить
Размер шрифта:
Цвет сайта:
Изображения

Настройки

Настройки шрифта:

Выберите шрифт Arial Times New Roman

Интервал между буквами
(Кернинг): Стандартный Средний Большой


Выбор цветовой схемы:

Закрыть панель Вернуть стандартные настройки

Главная /Публикации / Владимир Ермаков РУССКОСТЬ

Владимир Ермаков РУССКОСТЬ

Владимир Ермаков

СКАЗ ПРО ТО – НЕ ЗНАЮ ЧТО

опыт национального самоопределения

 

Пустое, опустошенное своей пустотой – полное.

Пустое, наполненное своей пустотой – пустое.

Полное, наполненное своей полнотой – пустое.

Полное, опустошенное своей полнотой – полное.

Тайная доктрина европейского театра абсурда.

Поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что.

Центральная директива русского духовного поиска.

 

ПУСТОЕ, ОПУСТОШЕННОЕ СВОЕЙ ПУСТОТОЙ

 

Геополитическая проблема в русской истории обозначена двумя великими конечными вопросами, столь же риторическими, сколь сакраментальными:

  1. Откуда есть пошла земля русская?
  2. Русь, куда ж несешься ты?

И прошлое, и будущее русской цивилизации на протяжении всей отечественной истории, от Гостомысла до Газпрома, остаются под вопросом. То есть – под сомнением. Это сомнение может быть ментальной закваской как утопических дерзаний, так и упадочных настроений. Причем ключевым моментом в проблематике российской цивилизации является вопрос о национальной идентичности. Как соотносятся понятия Русь и Россия – исторически или географически? тематически или систематически? логически или патологически? Быть русским – это вывод или выбор?

Аристотель, отвергая понятие абсолютная идея, предложенное Платоном, разводил в логическом пространстве эмпирически познаваемые и умозрительные вещи: Что такое лошадь, я понимаю; что такое лошадность – нет. Может Платон, согласно английской поговорке, знал от самой лошади? Это сильно вряд ли. Вот я, данный сам себе в качестве некоей аутентичности: исконно русский от начала до конца – от знания жизни, прожитой своим умом, до мозга костей, содержащего генетический материал пращуров – я решительно не понимаю, что такое русскость. Я не умею быть никаким иным, потому что не могу быть иначе. А ежели захочу, утрачу нажитую прежде идентичность. То есть стану для себя самого другим. Видимо, аутентичность и идентичность следует различать в самости тем же образом, что пол и гендер. Одно суть врожденное, другое – благоприобретенное. Хотя, благо, конечно, тут проблематичное.

Древнегреческий философ Протагор учил, что о каждой вещи можно сказать двояко и противоположным образом. Критерием истинности становится сам человек. Человек есть мера всем вещам – существованию существующих и несуществованию несуществующих. 1) Таким образом, в самопознании человека субъект и объект суть одно.

Все русское самопознание есть прение о предустановленной гармонии национального начала. На заданную тему высказано столько мнений, что начальный смысл вопроса давно потерян в схоластических измышлениях. Единственно, что роднит все полемические позиции – в основе каждой теоретической конструкции лежит не убеждение, а предубеждение. Некая аксиома русскости как таковой. Мое мнение по этому изболевшему вопросу исключением, конечно же, не является. Я сам себе наглядное пособие по данному предмету: русский донельзя, я не способен осознать свою русскость как нечто сущее. Я не могу доказать себя – только выказать. Как с поразительным собственным достоинством сказал поэт, —

Россия, я – твой капиллярный сосудик,

мне больно когда – тебе больно, Россия. 2)

Я – русский из советских; агностик из православных, образованный из простых. Прямой потомок тульских и владимирских пастухов, не знающий ни одного языка, кроме родного. Провинциал, худо-бедно проживший всю свою жизнь в центральной России. В общем, рядовой индивид из статистического множества великороссов. Русский per se – то есть в чистом виде, без примесей. И в этом плане вправе выводить из своего существования меру искомой сущности.

Но когда я задумываюсь над своей национальной исключительностью, я мучительно осознаю, что мне, как и большинству моих современников, попутчиков по особому русскому пути, собственно говоря, собственно гордиться нечем. Как ни стараюсь, я не нахожу в себе никаких качественных этнических свойств, чтобы выделить их в качестве основных параметров русскости. То, что в числителе моей дробной личности – от опыта и от характера, а то, что в знаменателе – от природы и от культуры. За душой обывателя нет ничего, что можно полагать священным наследием предков. Тем более что в ходе советского эксперимента наследственная память генетически модифицирована в трех поколениях россиян. За минувший век мы были трижды обездолены в плане естественного преемства национального образа жизни, и эта опустошенность ощущается как тоска по утраченному времени. По России, которую мы потеряли. По Победе, которую мы одержали. По оттепели, которая не стала весной. По СССР, который мы развалили. По свободе, которой на всех не хватило.

Что же в таком случае определяет мою национальную специфику? Русским меня делает язык, которым структурировано мое самосознание. Язык, в котором сосредоточен эпистемологический и экзистенциальный опыт особого рода. Тысячелетний опыт селекции и систематизации ценностей, общих для множества этносов, исторически сосуществующих в евразийском пространстве. И как русский язык суть свод наречий, так и русский народ есть синтез этносов. И то, и другое – открытые системы, а не регламенты и не реестры. Русскость не сущность, а опыт существования, предшествующий сущности и обуславливающий ее.

Все дальнейшее – попытка в пределах данного мне языка разобраться с неудобным вопросом о собственной идентичности.

 

ПУСТОЕ, НАПОЛНЕННОЕ СВОЕЙ ПУСТОТОЙ

 

Проблема исторического существования проста до крайности, пока современность воспринимается как данность. И становится неразрешимой, когда смысл истории вводится в проблематику деонтологии, то есть в сферу должного. Попытки извлечь из истории мораль до сих пор не увенчались успехом. Время вмещает все, без различения значений.

Блаженный Августин терял речь перед тайной времени: Так что же такое время? Если никто меня о нем не спрашивает, то я знаю – что, но как объяснить вопрошающему – не знаю. 3) Время, которое мы переживаем, как-то особенно подходит под это ускользающее определение. Каждый чувствует его судьбоносность как фактор, но никто не может выделить его историчность как вектор.

Явление национальной специфики из феноменов того же порядка: она дается в очевидности, узнается в описании, познается в сравнении, но теряется в теории. Национальное является не субстратом самости, а ее предикатом. Притом менее значимым, чем интеллектуальное, культурное, классовое, нравственное etc. Моя национальная идентификация суть антропологическая реакция на временную потерю ментальной ориентации. Когда меня не вынуждают к самоопределению, я не имею в нем ни теоретической задачи, ни практической нужды. Я есть то, что я есть.

К сожалению – вынуждают. Самым бесцеремонным образом хватая за душу… В социальном плане национальное начало является одним из подсознательных источников и харизматических аспектов власти. Поскольку национальность как ценность не связана непосредственным образом с достоинствами личности, национальная принадлежность является сферой рискованных антропологических спекуляций.

Польский писатель Витольд Гомбрович всю сознательную жизнь стремился преодолеть национальную инерцию. Я хотел освободить поляков от этой их польскости. <…> Поляк по природе своей – поляк. Вследствие этого, чем больше поляк будет собою, тем в большей степени он будет поляком. Если Польша не дает ему свободно мыслить и чувствовать, то, значит, Польша не позволяет ему быть собой во всей полноте, то есть быть поляком. 4) Опыт Гомбровича тем актуальнее для нас, что польский миф внутренне сродни русской идее, хотя внешне эти две вещи как бы противоречат друг другу.

Что имеет в виду современный мыслитель? Видимо то же, что и древнекитайский мудрец. Ошибка людей состоит в том, что они занимаются самовосхвалением, а их вина в том, что они смешивают истину с вымыслом. Самовосхваление не позволяет их сердцам быть пустыми, а это вступает в противоречие с вещами. Смешение истины с вымыслом имеет целью коварство, а коварство приводит к смуте. 5) Ну а чем кончается смута – нам ли не знать…

Характер этого процесса без обиняков представил философ Александр Секацкий. Существуют народы-невротики, зациклившиеся на своем предназначении, все еще переживающие нанесенную обиду или последствия внезапного испуга. Свой травмирующий опыт они с удвоенной энергией называют исторической памятью. 6) Мысль, может быть, не вполне бесспорная, но очень своевременная. Антирусские тенденции в политике некоторых стран, образовавшихся при распаде СССР, взращиваются именно на такой сомнительной почве. Увы, и в нашем патриотизме порой проявляются те же родимые черты – подозрительности, пристрастности и злопамятности.

В идеологическом плане современного русского национализма национальность выступает как некая цивильная ипостась все той же православной народности – квазирелигиозный принцип сохранения исторической инерции в человеческой массе. Разоблачение пресловутой триады Уварова (православие – самодержавие – народность) в ХХ веке потеряло актуальность, но из лукавого смешения мифологемы народности с идеологемой национальности возникает гремучая смесь, которая может детонировать от локальных социальных столкновений.

Трезво оценивая трагический опыт минувшего века, уместно припомнить мучительную мысль философа Григория Померанца:  Народа больше нет. Есть масса, сохраняющая смутную память, что когда-то она была народом и несла в себе Бога, а сейчас совершенно пустая. 7) (Это высказывание читается словно парафраз тезиса Андрея Платонова, фиксированного в «Записных книжках»: Революция опустошила массы… жизнь порожняком.). Пробуждать в народе, выхолощенном множеством жестоких социальных опытов, поставленных над ним, еще и национальное самодовольство – дело подлое и смертельно опасное. Пустое, наполненное своей пустотой – пустое…

Совсем худо, когда национальная идентификация поддерживается доказательством от противного – посредством ксенофобии. Чужой он и есть чужой. Что ж в нем хорошего? – как с наивной непосредственностью выразил суть этнической самодостаточности простодушный герой романа Татьяны Толстой «Кысь». Но то, что свойственно обыденному сознанию, не может быть постулировано на том уровне, где создается общественное мнение. Национальная интеллигенция должна быть прежде всего интеллигенцией. Очень точно об условиях независимого мышления высказался Сергей Аверинцев в интервью 2001 года. Тот, кто занят мыслью, должен хотя бы в моменты мышления ощущать себя вне игры. Ему нельзя быть конформистом, и лучше, если возможно, не быть мятежником… Это не означает бесчувственности, это означает обязанность распознавать собственные эмоции и отличать их от мыслей. 8) Поэтому в понятии национальный мыслитель проступает некий когнитивный диссонанс, — это вроде как моральный исследователь. Участие интеллектуалов в формировании сепаратистских или шовинистических движений есть непростительная ошибка. Зачастую очень дорогостоящая – как для самого мыслителя, так и для породившей его среды.

Что такое национальная проблема в философском рассуждении? A priori – некая устойчивая семиотическая фикция, a posteriori порождающая условия своего существования. Национальная идея, несмотря на все многочисленные усилия идеологов, в философском плане не артикулируется. Все ее конкретизации сводятся к семантическим тавтологиям или эпистемологическим бессмыслицам. Доказательство того – не знаю чего. Никто не может выразить собственное содержание национального вопроса, фактически не существующего вне его обострения на фоне прочего неблагополучия.

При обострении исторической ситуации национализм редуцируется в нацизм, обретая характер геополитической патологии. Нацизм есть злонамеренное превращение комплекса неполноценности в манию величия. Пустое, переполненное своей пустотой, превращается в идеологический смерч, опустошающий исторические окрестности.

 

ПОЛНОЕ, НАПОЛНЕННОЕ СВОЕЙ ПОЛНОТОЙ

 

Лев Николаевич Гумилев, основатель учения об этногенезе, выделяет в процессе национального существования некие закономерности (фазы этногенеза): фаза подъема » акматическая фаза » фаза надлома » инерционная фаза » фаза обскурации » фаза регенерации » мемориальная фаза. В хронологии великорусского этноса новейшую историю ученый интерпретирует как кризисное состояние. В России надлом начался в XIX веке – ярчайшим его проявлением стали кровавые катаклизмы начала XX века (в особенности гражданская война). <…> Его можно рассматривать как «возрастную болезнь» этнической системы. 9)

Если округлять (согласно теории Гумилева) время существования этноса периодом в полторы тысячи лет, а начало великорусского народа (опять же по его расчетам) относить к XII–XIII векам, то можно сказать, что мы находимся где-то на середине своего исторического пути. Синтезируя в единый тезис идеологему и мифологему, философему и метафору, скажем так: национальная личность русского народа переживает возрастной кризис идентичности. Это значит, говоря образно, что народ наполовину полон, наполовину пуст. И это дает нам столько же оснований как для исторического оптимизма, как и для социального пессимизма. Углубляя аналогию между индивидуальной и национальной личностью, мы можем рассматривать нынешнее расстроенное состояние общественного сознания как кризис среднего исторического возраста.

Эпистемологическая неуверенность в смысле современности обусловлена сменой эпох. Это нормально. Если кризис проходит в естественном порядке, он является залогом и прологом следующей фазы. Но из непреодоленного кризиса рождается шизофренический дискурс. В стратегии авторитарной власти, наделяющей легитимностью возникающие в коллективном подсознании мании и фобии, защитная реакция становится самодовлеющей идеологией. Проблема постулируется как парадигма. Вместо того чтобы разобраться с собой, мы обосабливаемся в инфантильной обиде на прочих, не желающих понять и принять наше отличие от них как превосходство.

В свое время, предчувствуя и предвосхищая кризис западной идентичности, Фридрих Ницше ввел понятие ресентимент 10) – враждебность к тому, что субъект полагает причиной своих неудач; бессильная зависть к успешному сопернику. Этот комплекс неудачника, гнетущий осадок от страха перед реальностью, суть сублимация чувства вины, желание переложить ответственность за свое экзистенциальное поражение на Другого. Кажется, мы живем в эпоху Ресентимента.

Что странно для народа, претендующего на величие, — мы как-то чересчур озабочены внешним признанием. Однако чем больше мы требуем уважения к себе, тем меньше его имеем. Скептическое отношение к нашим амбициям мы позиционируем как русофобию. Что усугубляет непонимание. Обижаться на весь мир – глупо. Обижаться – дело дурацкое. На обиженных воду возят. Или используют их каким-либо другим образом – скажем, в качестве дурного примера, сырьевого ресурса и трудового резерва.

Уязвленное самолюбие мобилизует иллюзорные резоны своей исключительности. Умом Россию не понять! Их мещанским аршином наш духовный простор не измерить! Эпистемологическую ущербность национализма с горечью отмечал в своих «Дневниках» протоиерей Александр Шмеман: Что же это за жалкое национальное сознание, которое не может вынести ни слова критики! Нет меры нашему бахвальству, самовлюбленности, самоумилению, но достаточно одного слова критики – и начинается священное гневное исступление. 11) О том же сожалеет Оливье Клеман, выдающийся французский богослов, авторитет европейского православия: У России есть вселенскость, которой, наверное, нет ни у какой другой страны, есть глубина, которой я не встречал нигде и ни у кого, есть красота, граничащая с откровением Божиим, в котором распахивается что-то предельное, изумительное, — и, вместе с тем, ее мучат демоны какой-то навязчивой исключительности (которая, разрастаясь, порой вырождается в этнический или обрядовый нарциссизм), ксенофобии, специфического комплекса неполноценности/превосходства, и все это выливается в религию, где безмерность спорит с воинствующей узостью. 12) Полное, наполненное своей полнотой – пустое.

Критическое отношение строгого мышления к национальной мифологии всегда является рискованной стратегией. В лучшем случае – не популярной, то есть неугодной большинству. Но непопулярной не значит антинародной. Строго говоря, что такое популярность? У этого термина латинские корни. Римляне, совершившие первую в истории попытку соединения имперской идеи с демократическим правлением, обнаружили проблему, сформулированную ими по латыни точно и жестко: magna pars – mala pars. Большая часть – худшая часть. Величие нации определяется качеством человеческого состава, а не количеством населения. По радикальному выражению Иоанна Златоуста, — Народ представляет не толпа народа, а сонм его святых. 13) Из этого следует, что судить о величии страны надо по числу великих людей, поставленных на службу разуму, а не количеству военнообязанных, поставленных под ружье.

И вот еще о чем нельзя забывать ни в коем случае: в пантеонах всех стран, а в России особенно, заметное место отведено представителям других народов, чей вклад в общее дело был национализирован в ходе отечественной истории. Великая разница между национальностью и гражданственностью, между этничностью и патриотичностью с особой силой выявляется в исторических испытаниях. Так Великая Отечественная война наглядно доказала, что способность к подвигу или склонность к предательству не обусловлены этнической принадлежностью. Испытания разделяют нацию на элиту и отстой. Принадлежность к элите определяется социальной отдачей.

Чем выше степень организованности системы, тем сложнее соотношение ее частей. Иначе говоря, организация всегда есть иерархия. И если стабильность системы зависит от прочности ее основания, то способность к развитию определяется наличием специализированных элит. Элита – слой, в котором сконцентрирован культурный опыт и креативный потенциал, то есть способность данного сообщества к расширенному воспроизводству материальных и духовных ценностей (натуральных продуктов, промышленных технологий, правовых процедур, духовных ценностей, институтов власти и т.д.). Таким образом, можно и нужно говорить об элите крестьянства (имея в виду не лубочного мужика, а умелого хозяина) и о чиновной элите (подразумевая не успешных карьеристов, а компетентных администраторов).

На определенном этапе развития нация неизбежно сосредотачивает свой интеллектуальный потенциал в стратах, профессионально занимающихся ее памятью, мышлением и воображением. Национальная интеллигенция – при всей неопределенности понятия и условности сословия – тот этически ориентированный культурный слой, в котором менталитет конденсируется в суверенитет. Национальная идентичность начинает слабее ощущаться, но сильнее осознаваться, — из коллективного бессознательного постепенно перемещаясь в умозрительную сферу. При этом, как показывает мировой опыт, неизбежна временная потеря исторической ориентации.

 

ПОЛНОЕ, ОПУСТОШЕННОЕ СВОЕЙ ПОЛНОТОЙ

 

Ослабление идентичности во всех элитах или нарушение корреляции между ними влечет за собой системный кризис, чреватый вторичными деструктивными тенденциями. Если интеллект нации морально подавлен или функционально ограничен, общество впадает в застой, предшествующий упадку. При обострении социальных проблем политические авантюристы вместо лекарств начинают применять наркотические средства. Национализм – одно из таких сильнодействующих средств, порождающих ложные иллюзии и вызывающее зависимость от них. Отравление радикальными идеями разлагает основы общественного устройства. Толпа теряет здравый смысл и попадает во власть инстинктов. Сила есть – ума не надо. В темные времена истинную сущность народа выражает его меньшая часть, которую дезориентированный и деморализованный народ ощущает как внеположную себе: лучшие люди становятся лишними в своем отечестве.

Национальный потенциал России не может, не должен тратиться на возведение и утверждение великодержавности как самоцели. Российской государственности нужен не помпезный фасад, а крепкая структура. Напрасные усилия гордыни, направленные на возрождение почивших в бозе ритуалов или никогда не существовавших церемониалов (вроде развода караулов в Кремле) наполняют не гордостью, а горечью. Русское, озабоченное своей русскостью – никакое: напряженная форма, утратившая содержание; орда акциденций в поисках сущности. Испытавший искушение кровью и почвой, великий философ Мартин Хайдеггер впоследствии резко отмежевался от этого дьявольского соблазна: Смешанное из малодушия и заносчивости бегство в традицию не способно, взятое само по себе, ни к чему, кроме страусиной слепоты перед историческим моментом. 14) Потому так бесперспективны и бессодержательны реликтовые явления нашей духовной спеси – мессианские претензии и реваншистские амбиции.

Россия не должна становится заложницей своей мистической миссии. Уже очевидно, что русская идея сегодня является предметом политических манипуляций и социальных спекуляций, не имеющих ничего общего с национальными интересами. Вот как дезавуирует претензии национализма Хосе Ортега-и-Гассет: Национализм – это шараханье в сторону, противоположную национальному началу. Оно собирательно, а национализм исключителен и лишь отторгает. … Та простота, с которой он орудует, и тот сорт людей, которых он воспламеняет, с головой выдают его враждебность историческому творчеству 15). Идеологи, заводящие русскую идею в логический тупик, отстаивают стратегию особого русского пути. На основе ретроутопического национализма в темных умах взращивается агрессивная идеология.

Русский национализм, пропитанный мрачной аурой великодержавности, в реальном мире является не катализатором центростремительных процессов, а провокатором разрушительных тенденций. Концепт Россия для русских, выдвинутый как лозунг в избирательных кампаниях последнего времени, суть запал кумулятивного конфликта, который взорвет Российскую Федерацию как евразийскую державу.

Чтобы исключить возможность возрастания внутренней конфронтации, национальный вопрос должен решаться в рамках общей проблемы обустройства России как общенародного государства. Редуцировать патриотическую традицию к этнической или конфессиональной принадлежности так же непродуктивно, как ограничивать общественную солидарность классовыми интересами. Гарантией единства может быть только интегрированная культура, основой которой является открытое духовное пространство, воспринимаемое как простор. Русская идея суть центростремительная сила, удерживающая российскую державу от распада.  Есть три важнейших задачи, решение которых в итоге снимает национальный вопрос с повестки дня.

  1. Диверсификация и модернизация экономики.
  2. Регенерация нравственности и социальности.
  3. Приоритет культуры во внутренней политике.

Есть три основных условия человеческого существования в современном мире, и все усилия должны быть направлены на то, чтобы их обеспечить в масштабе страны.

  1. Технологическая инфраструктура.
  2. Эффективный и экономичный менеджмент.
  3. Гражданское открытое общество.

Национальный вопрос не имеет иного ответа, кроме отечественной истории и обустроенной современности. Интегральная культура реально формирует параметры проекта РОССИЯ и создает условия для его осуществления. Доказать русскую идею в качестве цивилизационного принципа нельзя никаким иным образом, кроме как претворив возможность стабильного гражданского общества, обусловленного всем достоянием государства, в историческую действительность. А это долгая и трудная работа, требующая консолидации всех сил.

Не пафосная манифестация, а критическая рефлексия актуальна для кризисного сознания в качестве методологии обретения утраченной идентичности. Нам надо понять, что мешает нам быть в ладу с самими собой. Что с нами не так? Я это Я плюс мои обстоятельства, — как формулировал проблему идентичности испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет, сохранивший ясность мысли в темные времена. Я есть Я минус мои иллюзии, — так можно обозначить задачу самопознания в периоды разброда и шатания. Идентичность = аутентичность. Полное, опустошенное своей полнотой – полное. То есть исполненное собой.

 

ПОДИ ТУДА – НЕ ЗНАЮ КУДА

 

Этот текст, как он ни укреплен авторитетными ссылками, не претендует на статус статьи. Максимум – эссе. Потому в конце вместо логического вывода будет поставлено возвышенное моралите, свойственное поэтической патриотике.

Масштаб кризиса, который мы переживаем, внушает серьезные опасения. Есть ли основания для оптимизма? Безусловно. Утрата иллюзий не означает потери смысла национальной жизни. Пустота, осознанная как свобода – залог исполнения скрытых возможностей. В даосской традиции исток и исход всех вещей един – это поглощающая и порождающая пустота. Мыслить о сущем – переливать из пустого в порожнее. Самое удивительное, что этот умозрительный процесс каким-то непостижимым образом изменяет наше существование. У человека нет иного выхода, как идти в неизвестное, чтобы обрести неведомое. Поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что: это не апория, а аксиома:  метафизическая метафора человеческого предназначения.

Нам нельзя обольщаться на свой счет, но надо верить в нашу общую судьбу. Даже если эмпирика не поддерживает наши надежды, ничего иного нам не остается. Верую, ибо сие невероятно. Credo, quia absurdum est. 16) Обычно этот парадоксальный постулат Тертуллиана толкуется так: истинная вера преодолевает доводы рассудка, обнаруживающего противоречия в догматах веры. Как образно выразил акт веры философ Николай Бердяев: прыжок через пропасть, когда не знаешь – есть ли у нее другой край. Отношение к такой эпистемологической стратегии зависит от экзистенциального выбора: кто решается, у того гаснут сомнения; кто сомневается, у того слабеет решимость.

Вера в Россию того же порядка, что и парадоксальная теология Тертуллиана. Постороннему взгляду непонятно, на чем зиждется уверенность патриотов в сакральной сути русской идеи. Но – вера горами движет. Значит, сдвинет с места тысячелетнюю громаду, именуемую русской цивилизацией, преодолев духовный кризис национальной личности. Одно несомненно: редуцированные и вырожденные идеологии не должны приниматься к рассмотрению в качестве исторических решений. Пепсикольный либерализм сетевого разлива ничем не лучше квасного патриотизма черносотенной выдержки. Чувство Родины – это чувство чистой воды.

Хочется верить, что наш гений места – не степной идол и не лесной истукан, но вольный русский дух: дух живый, который веет, где хочет. Может быть, как дух времени он уже сделал свой исторический выбор. Это видно по характеру эха, которым отзывается в русском народе полемика о его национальной миссии. Не резонанс, а реверберация: постепенное затухание звука в пустом пространстве. Призыв к мятежу не находит отклика в массах. И это обнадеживает. Не дай нам бог увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Топос нашего духовного кризиса не опустошение, но отпущение. Постепенно отпускает фантомная боль трагически утраченного времени. Возвращается чувство локтя. Осталось только обустроить государство под людей.

В российских паспортах нет пресловутой пятой графы: национальность. Наверное, это правильно. Национальную принадлежность не декларируют, ее осуществляют. Быть русским не назначение, а предназначение с неясным исходом. То есть своего рода призвание. В русские приходят по проселочной дороге родной речи и принимают общую судьбу как крест. Те, кто веками кооптируется в русские извне – из татар и евреев, из ненцев и немцев – приносят с собой свою особость как драгоценную присадку к булатной стали русского характера. Русскость определяется не физиологическим составом кровности, а мистическим элементом соборности. И эта сокровенность досужему обсуждению не подлежит.

Выбирают не Родину – выбирают судьбу. Мы будем здесь, сколько сможем, а сколько не сможем – добудут дети и внуки наши. Они останутся русскими, всемирно отзывчивыми и  глухими к своим пророкам, неласковыми друг к другу и милосердными к поверженному врагу, щедрыми на посулы и скупыми на слезы, тяжелыми на руку и скорыми на ногу, с легкостью в мыслях необычайной и необъяснимой тяжестью на душе, с геройским размахом в замыслах и житейской нерасторопностью в делах. И они, как и мы, будут клясть власть и погоду, но терпеливо сносить и то, и другое. И они, как и мы, запутаются в десяти заповедях и заплутают в трех соснах,  и запустят земные дела, решая вечные вопросы, — но когда и они исчезнут в порождающей и поглощающей пустоте времени, станет ясно, что это было славное поколение. Достойное своих предков.

Свитком непрочитанной летописи разворачивается из века в век серая проселочная дорога – вся кривая, изъезженная и неухоженная, в рытвинах и колдобинах, отороченная непокорной травой и окаймленная цветочной вышивкой. Неторный путь в неизвестность.  Поди туда – не знаю куда… Что ж; via est vita: дорога это жизнь. – Quo vadis? Камо грядеши? Куда идешь? – Следую внутреннему вектору: велению русскости.

 

 

1)  Диоген Лаэртский «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов»: X; 8.

2) Андрей Вознесенский «Лонжюмо».

3) Аврелий Августин «Исповедь»: 11; XIV.

4) В. Гомбрович «Дневник» СПб, 2012. С. 287.

5) «Гуань-цзы»; гл. 37: в кн. «Древнекитайская философия», т.2. М., 1973. С. 31.

6) А. К. Секацкий «Прикладная метафизика». СПб, 2005. С. 308.

7) Г.С.  Померанц «Квадрильон»: в кн. «Выход из транса». М. 1995. С. 95.

8) Из интервью С.С. Аверинцева «Континент» № 119 (№ 1 2004).

9) Л.Н. Гумилев «Этносфера». М. 1993. с. 529.

10)  (фр.) ressentiment – злопамятность, озлобление.

11) Прот. А. Шмеман «Дневники». М. 2005. С. 399.

12) Из беседы О. Клемана с о. В.Зелинским. (http://www.portal-credo.ru/site/?act=fresh&id=1100).

13) Иоанн Златоуст «Беседы на деяния апостольские»: VIII; 3.

14) М. Хайдеггер «Время картины мира»: в кн. «Время и бытие». М. 1993. С. 52.

15) Х. Ортега-и-Гассет «Восстание масс»: в кн.: «Избранные труды». М. 1997. С.159.

16)  К.С.Ф. Тертуллиан «О плоти Христа»: 5.