Проза

Дождь моросил вторую неделю. Свинцовое небо, казалось, никогда не было голубым и высоким, а солнце оставило этот чешский городок навсегда.

Как на старинных фотографиях, все цвета находились в диапазоне двух красок — чёрной и белой.

Даже яркие пятна одежды блекли от влаги и превращались в серые. Одни августовские цветы стойко защищали свою палитру красок, хотя туман и морось старались укутать и их.

Два флага — СССР и Чехословацкой Социалистической Республики — ниспадали по огромным флагштокам на плацу военного городка, где остановился Главнокомандующий Объединёнными вооружёнными силами государств — участников Варшавского договора. Маршал прилетел в ясную погоду и вторую неделю не улетал по причине её нелётности. Конечно же, маршала могли отправить чрезвычайными мерами в любую минуту, но такой необходимости не было, все дела Главнокомандующий решал спокойно в уютной резиденции — одной из многих, разбросанных по всему миру — а в свободную минуту прогуливался в спортивном костюме один по близлежащим местам, отдыхал от постоянного сопровождения охраны и прочей военной челяди, которая неизменно сопровождает высшие военные чины.

Проснулся я от странного ощущения, что вроде кто-то незнакомый наблюдает за мной, и некоторое время в ленивом полусне силился догадаться, что бы это такое могло быть.

И неожиданно меня увлекла мысль, что пробуждение – это удивительное и странное состояние. Вдруг всем существом своим начинаешь едва чувствовать отделение от бескрайней тьмы небытия. Состояние, смутно похожее на ту картину, когда из-за горизонта начинает чуть высвечивать еще не взошедшая полная луна. Сначала, как слабым светом, очерчиваются твои едва различимые пределы – где-то вокруг, дальше и выше тебя. Потом просыпаются отдельные ощущения (они начинают вспыхивать одно за другим, как зажигаются ряды ламп в большом темном зале): вдруг начинаешь чувствовать тепло ступни, утомление прижатого локтя или плеча, знакомую всем утреннюю истому.

На старости лет дали мне, как ветерану войны, уютную комнатку в микрорайоне, недалеко от новой больницы, куда кладут будущих матерей. Улица здесь очень оживлённая. К большому серому зданию то и дело подкатывают машины «скорой помощи», автобусы, а то и такси, из которых молодые люди выводят своих изрядно располневших и подчас напуганных жёнушек. И затем каждый вечер приезжают к ним наведываться, стоят возле окон, машут руками, что-то кричат.

Я обычно хожу мимо них в булочную и невольно тоже волнуюсь, вспоминая прошлое, свою молодость.

С одним из молодых людей мне удалось познакомиться. Зовут его Серёжа, работает он слесарем на «Химтекстильмаше». Ему приходится ездить через весь город, но он не унывает. Опечалил его лишь карантин из-за гриппа, неожиданно объявленный в больнице.

Вечером, трудно и неловко залезая на печку, долго ворочаясь там, она, будто оправдываясь перед кем, постоянно говорит:

— А куда мне утром рано вставать? Детей нету – в школу провожать не надо…

Уснуть для неё – целое мучение: болит голова, поясница, ноют, ломят старые кости, что-то постоянно давит на грудь, — часто она вскрикивает, бормочет по ночам, опять забывается, засыпает лёгким тревожным сном.

— А много ли старому надоть. Прикорнул часок, другой и довольно, — тихо и ласково говорит она.

Высохшее, но когда-то красивое лицо, большие, будто вдавленные вовнутрь, глаза её тоже испускают ласку и доброту. По утрам она затапливает печку, и в чистом уютном доме начинает пахнуть дымом, очищенной картошкой, которую она готовит к завтраку, выносит корм курам, корове, проворно протирает и так чистые полы, подоконники, лавку. Чистота и порядок в доме необычайные. Стены аккуратно оклеены цветастыми весёлыми обоями, на стенах множество простеньких, вставленных в самодельные рамки, картин, маленьких и больших зеркал, — должно быть, в молодости она любила смотреться в них.

Леонид дважды приходил в питомник и оба раза видел её в стороне от остальных. Она не приближалась, не отстранялась, и казалось, не испытывала ни опаски, ни любопытства.

Другие щенки подходили к Лёньке, обнюхивали, вставали на дыбки. Тот разглядывал их, а краем глаза следил за ней. Малышка заметила это. Похоже, и она изучала незнакомца. «Берта», – подумал тот, вспомнив дворовую собаку из своего детства. Он мягко отвёл от себя любопытствующую щенячью гвардию и сделал выпад в сторону маленькой ротвейлерши. Та не дёрнулась. Лёнька взял её на руки…

В дальний лес весна приходит позже, чем в шумный город. В парках черёмуха цветом своим нас уже вовсю дурманит, а здесь почва едва просохла и листочки на ветках только наметились. Идёшь, идёшь по хрустящему валежнику – нет в лесу жизни, лишь редкими мелкими осколочками она о себе знать даёт. Вот птичий говор на опушке вспыхнул и замолк смущённо, букашка какая-то тихо в корнях закопошилась и замерла, словно не веря, что весна уже вздохнула над лесом. Прохладно и пустынно в тёмном дубняке.

Но вдруг среди влажной чащобы – муравейник. Крепенький такой, ростом с добрых полметра. И весь пышет сухой, по-летнему тёплой землицей: прогрело его солнышко, прорвавшееся сквозь прозрачные кроны, ветерок майский обдул.

Люди, сосны и снег

Дымное солнце подняло свой горб над лиловым гребнем дальнего бора. И сразу смешались все краски: серые сугробы стали розоватыми, чёрные тени излились фиолетовым, еловые лапы приобрели бурый, коричневый оттенок, а к припорошенным шинелям убитых вплотную прильнул синий сумрак. В овражках, воронках он ещё был густым, но держался недолго и, голубея, таял и таял.

Беклемишев зажмурился: солнце ослепляло. Он отвернулся и открыл глаза. Прямо перед ним, поперёк накатанной, отблескивающей снежной дороги лежал могучий ствол, раскидавший по сторонам и под себя узловатые сучья.

Где-то, невидимый сейчас из-за упавшей сосны, лежал рубеж — узкие окопчики, выдолбленные в мёрзлой земле, оружие, обрывки амуниции, разбитые снарядные ящики и трупы тех, с кем ещё ночью — нет, даже на рассвете — Беклемишев отстреливался от набегавших автоматчиков, отбивался гранатами и кричал, исступлённо, не думая, что кричит.

Да, ещё тридцать-двадцать минут назад он, сержант Беклемишев, в последний раз поднял горстку своих людей — братьев Першиных-пулемётчиков, пэтээровца Кузина, стрелков Недругайло, Яснова и Агаджиева, санитара Бачейко и, вскинув автомат, повёл их к опушке навстречу широкой цепи немцев, не спеша двигавшейся со стороны узкой заснеженной ленты шоссе.

МЕНЕДЖЕР

Рассказ

Моё имя ни о чём не говорит. Тем более, что и повествую я от первого лица. К чему вам моё имя?..

«От первого лица» … Хм… Странно это слышать от меня – типа, видящего ЕГО чуть ли не ежедневно… Греховно воображать себя первым лицом, дорогие мои!

Начинал я, как и все, со всякого рода открыток и валентинок. Наша скромная контора находилась далеко не в Лапландии и не на каком-нибудь облаке, как многие это думают. Всё намного серьёзнее и к романтике никакого отношения не имеет. Офис не сверкал белизной почтовой корреспонденции, не благоухал ароматом сургучной смолы – мы шли в ногу со временем и были асами в области офисной техники.

Рутинной нашу работу назвать может лишь человек, замешанный на тесте слёзного пессимизма – мне кажется, что в любом деле можно найти много интересного, даже если это и каменоломня.

РАССКАЗЫ

Скарлетт и русский Профессор

Посвящается Владимиру Михайловичу Мунипову

Самолёт покинул Шереметьево и постепенно набрал высоту. Стюардессы стали развозить напитки. Профессор решил, что небольшая порция красного вина поспособствует аппетиту после прохождения паспортного контроля, таможни и ожидания вылета. Захотелось «остановиться, оглянуться», как писал один из современников.

Время выдалось неспокойное, Москва приходила в себя после августовских бурь и потрясений. СССР оказался в опасной сейсмической зоне, новости из Прибалтийских республик, Украины и Белоруссии настораживали. Августовские события 1991 года взбудоражили весь мир. Но что­-то новое проступало сквозь обычное.

Золотые опёнки
Рассказ

Устали глаза от бетонных углов городских улиц с их ежедневной суетой. Пора делать вылазку на природу. Созвонился с приятелями, и вот уже мы едем за опёнками в Шаблыкинский лес. Летят навстречу лесополосы с вечно больными облысевшими тополями. За машиной брезжит заря, сыплет перед нами длинные низкие лучи по макушкам деревьев. Быстро остались позади придорожные населённые пункты.

Загустел туман в низине, лезет к нему со стороны Хотынца слизь косматых облаков. Ведёт нас грунтовка с глубокими тракторными следами среди пыльного бурьяна в лесную чащобу. Серая мука дорожной пыли вырывается из-под колёс, окутывает сзади лапы ближайших сосен и елей. Ямины и рытвины с коричневой дождевой водой прерывают наш путь.

ДОМ НА ГРИВАХ КОНЕЙ

«С крепким запахом антоновки», с прощально отлетевшей над полями паутиной, «пряжей богородицы», как еще называют её на Орловщине, – родине писателя, – отстояла и отошла ранняя осень. Эту пору нежно-голубого кроткого неба и открытых полевых далей Иван Алексеевич Бунин любил как никакое другое время года. Ещё юношей в одном из писем к Варваре Владимировне Пащенко, ставшей прообразом Лики в будущем романе «Жизнь Арсеньева», он писал: «Вышел на крыльцо и увидел, что начинается совсем осенний день. Заря – сероватая, холодная, с легким туманом над первыми зеленями… В саду пахнет “антоновскими” яблоками… Просто не надышишься! Ты ведь знаешь… Как я люблю осень!».

НАСЛЕДНИК

Полк отдыхал. После трех недель наступления командир дивизии приказал отвести гвардейцев во второй эшелон для передышки. Батальоны расположились в густом сосняке. Цепь отлогих холмов отделяла полк от передовых частей.

За лесом до самого горизонта тянулись поля дозревающих хлебов. Благодатный зной щедрого августовского солнца покрывал золотом зрелости тугие усатые колосья.

В этой золотой бескрайней шири тонули зеленые шапки садов, окруживших приземистые строения хуторов. От каждого хутора тянулись серые ниточки полевых дорог, постепенно сбегавшиеся вдали в одну широкую тесемку грунтовой дороги, где-то за линией горизонта выходившей на асфальт Варшавского шоссе.

Здесь было царство откормленного тупого благополучия. Из-под нахлобученных шапок садов хутора недоверчиво смотрели в окружающий их измученный войной, голодающий мир.